Так случилось и в первые дни войны. Кто-то на собрании двусмысленно отозвался о его патриотизме. На второй же день в газете (и уже не в заводской, а областной) появилось имя Лебедя: он первым вносил крупную сумму из своих сбережений в фонд обороны, причем не просто вносил, а призывал критиковавших его лиц последовать этому патриотическому примеру. Те, конечно, не имели возможности внести такую же сумму, чтобы должным образом ответить на его призыв, и престиж Лебедя в глазах общественности поднялся еще выше.
Своей женитьбой на Ларисе он окончательно покорил ее заботливого брата Шафороста. Обрадованный счастьем сестры, Шафорост не замечал у Лебедя никаких недостатков, без меры хвалил его за малейшие удачи и решительно, всем споим авторитетом отводил от него всяческие нападки и неприятности. Постепенно Лебедь так глубоко вошел в доверие к Шафоросту, что тот без его совета не производил никаких серьезных перемещений среди своих подчиненных. Больше того, он даже на недавних своих друзей стал глядеть глазами своего советчика — Лебедя.
Но Лебедю недостаточно было завоевать симпатии только своего родственника Шафороста, он стремился заслужить доверие и других влиятельных на заводе лиц. Главный инженер Додик, к которому Лебедь, зная его слабость к «дару природы», заходил будто невзначай с какой-нибудь симпатичной женщиной, стал тоже без меры расхваливать Лебедя.
Даже такой стреляный воробей, как Морозов, постепенно начал проникаться симпатией к инициативному и смышленому инженеру.
А Лебедь тем временем уже вынашивал заманчивые планы своего будущего. При всяком удобном случае он заводил разговор с Шафоростом о недостатках в руководстве заводом. Сначала намекал, предостерегал, а потом уже с возмущением доказывал Шафоросту, что того, мол, явно недооценивают, тормозят его продвижение, опасаясь конкуренции, в то время как он, Шафорост, уже давно созрел занять кресло главного инженера вместо этого бабника Додика. Да и директорский пост на таком заводе пора уже занять более солидному инженеру. Страна, мол, уже не та, что была десять лет назад. «Кадры выросли, есть кем заменить, есть!» — доказывал Лебедь, мечтая, конечно, о том, чтобы и самому вслед за Шафоростом пробиться в руководство.
Лишь одного человека не мог привлечь на свою сторону Лебедь — это Марка Ивановича. Авторитет обер-мастера в коллективе был велик. Слово его, особенно на партийных собраниях, нередко весило больше, нежели мнение Шафороста, а то и Морозова. Заручиться расположением такого человека Лебедь считал чрезвычайно важным. Но как он ни старался, с какой стороны ни подходил — то на собраниях хвалил его принципиальность, то на выборах первым называл его кандидатуру, делая вид, что не сердится за его отрицательное отношение к ОТК, даже в центральной газете однажды выступил с большой статьей, в которой писал о заслугах обер-мастера Марка Шевчука, — однако ничем не мог пронять толстокожего усатого медведя. Казалось, что тот еще больше замыкался, и Лебедь уже начинал всерьез опасаться. Ничего он не боялся на заводе, даже гнева Морозова, но стоило лишь обер-мастеру прищурить глаз и сгрести в кулак свои усы, как Лебедя пробирала дрожь.
Возвращение на завод Надежды сулило внести в их взаимоотношения новое, обещало перемену к лучшему. С первой же встречи он решил действовать через нее. Хорошо зная женские слабости, он был уверен, что вскружить голову племяннице Марка Ивановича будет нетрудно. Однако именно Надежда спутала все его карты. Она чуралась его ухаживаний. Пришлось направить на эту женщину и гнев Шафороста, и бдительность Стороженка, даже использовать аварию, чтобы восстановить против нее всех, а затем одному выступить перед нею в роли бескорыстного защитника. Но, добиваясь ее расположения, он в азарте сбился с заранее намеченной дороги, заблудился, словно в тумане, и сам незаметно поддался ее обаянию.
Недаром говорят, что если привлекательное недостижимо, то оно становится во сто крат привлекательнее. А Надежда оказалась для него не только привлекательной женщиной. В ней было что-то совершенно отличное и от его уральской невесты, и от многих других женщин, которых он знал, не говоря уже о Ларисе: что-то чарующе женственное, такое светлое и чистое, что при встрече ему самому хотелось стать светлее и чище. Поэтому в тот вечер, когда Надежда, ошеломленная аварией, рыдала на берегу у тополя, а он, утешая ее, возмущался бездушием Шафороста, Лебедю казалось, что он готов ради нее пойти на разрыв со всеми, даже с Шафоростом.