— Васек мой!
— Ох, дочка, дочка, — прогудел над нею взволнованный дядин голос.
Надежда рванулась и сквозь слезы увидела, что это дядя Марко выносит ее на руках из траншеи.
— Разве ж можно на мокром спать? — мягко и обеспокоенно упрекнул он.
— А где же Вася? — освободившись из его рук, тревожно оглянулась Надежда, как будто Василь и вправду был возле нее и вдруг куда-то исчез.
— Вижу, дочка, что тебе и во сне видится Вася. — И чтобы как-то ее успокоить, уверенно сказал: — Коли так ждешь, то и дождешься.
— Ой, дядюшка, я почему-то уверена, что он где-то близко.
Марко Иванович промолчал. Он вспомнил извещение из части и с грустью подумал: «Ох, очень далеко твой Вася». И, опасаясь, как бы она не уловила этой грусти, прикинулся сердитым.
— Ну, чего это ты раскисла! Айда в бомбоубежище! Мокрая, как цыпленок, на ногах уже не держишься. Да смотри у меня, из убежища — ни ногой! Чтобы, хоть знать, где ты. Когда надо будет, сам разбужу! — предупредил, уходя.
По приказу Морозова Надежда должна была выехать ночью с ранеными, но тут уже одержала верх дядина воля. «Нет, Степан Лукьянович, — сказал он Морозову, — пусть дочка до конца останется при мне». И Морозов не смог возразить. Растроганный, он сказал: «Вы правы, Марко Иванович. Если б была тут моя Лена, я поступил бы так же».
Но Надежда и сама ни за что бы не уехала отсюда без дяди. После размолвки с ним из-за Лебедя, которого она тогда так страстно защищала, ей до слез было стыдно перед дядей, и она не раз горько упрекала себя за это.
Направляясь в бомбоубежище, Надежда вдруг вспомнила, что ей непременно надо было куда-то пойти, что кто-то ее ждет. Но кто? И, завидев мост, сразу же бросилась догонять Марка Ивановича.
— Дядюшка, подождите! Я же забыла. Пойдемте Колю проводим!
— Эге, дочка, опоздала. А он ждал тебя. Так, не дождавшись, и уехал. Просил поцеловать тебя за него.
Марко Иванович с грустью посмотрел в сторону моста, будто хотел еще раз увидеть там Миколу, и тепло промолвил:
— Вот это друг, дочка.
В бомбоубежище вокруг раскаленной печурки вповалку лежала бригада Харитоновича. Сам бригадир спал сидя, сунув голову между колен: очевидно, как сел, так уж и не в силах был подняться, чтобы лечь на скамью, поставленную сварщиками рядом с ним.
Острой смесью махорочного дыма и тяжелых испарений мокрой одежды, разноголосым храпом было наполнено это низенькое подвальное помещение.
Однако недолго удалось Надежде погреться возле печки. Даже юбку высушить не успела. В подвал вкатился разгоряченный Чистогоров и поднял всех.
— Вставайте, хлопцы! Живей, братушки! — теребил он сонных, измученных людей. — Да побыстрее, не то поздно будет!
В ремонтной мастерской спешили грузить последние станки, торопились убрать подземный кабель, а людей теперь, когда многих уже отправили, не хватало. И Чистогоров вынужден был поднять тех, кого лишь полчаса назад сам послал хоть немного «перебить дремоту».
Но не только это заставило Чистогорова так настойчиво поднимать сварщиков. Что-то непонятное творилось в городе. Зловещая тишина воцарилась над новой частью Запорожья, и именно она-то и насторожила всех. Морозов дал приказ быть начеку, а сам помчался на машине в штаб дивизии, чтобы выяснить обстановку.
Вместе со всеми покинула бомбоубежище и Надежда. «Потом доспишь, — посоветовал ей Чистогоров, — а сейчас бодрствуй!» Однако теперь Надежду уже и не заставили бы спать. Всю усталость, которая так одолевала ее на солнце, как рукой сняло.
Какое-то странное беспокойство и еще неведомую тревогу вселили в ее душу видения в траншее. Из головы не выходил Василь, как будто все, что приснилось, было реальностью, и Надежду неудержимо тянуло домой. Тянуло хоть на минуточку заскочить в свою квартиру — может быть, там есть письмо! Она давно уже, наверное с неделю, не заглядывала в ящик.