На снабженцев уже не полагался. Надежду хотя и ненавидел, но находил в ней какие-то непостижимые пробивные способности и был убежден, что лучше нее никто не сможет расшевелить очерствевшие души трестовских заправил. Тут он полагался на ее чисто женское обаяние.
Но Надежда не послушалась Шафороста. В советах уральцев, верилось ей, было больше смысла, чем в его указаниях. И она, как только выехали за город, на собственный страх и риск отправилась не в трест, а к тем необычным «запрещенным» лесорубам.
За всю свою трудовую жизнь она впервые шла наперекор начальству. И это еще больше усиливало ее тревогу. А что, если ее подстерегает неудача? Что, если эта дерзкая затея провалится? Ох, да он же тогда совсем не даст ей жизни! В грязь втопчет!
— Не изводи себя, — успокаивала Груня. — Вот увидишь, все будет хорошо.
Груня не теряла надежды на успех. Это она осторожно навела подругу на мысль поехать в лагерь.
— Не впервой это нам, — голубкой ворковала Груня. — Бывало уже так: и лес вокруг, и лимиты спущены, а печь растопить нечем. Весь поселок от холода дрожит. Тогда профком или поселком находят какой-либо задрипанный трактор — и в лагерь: помогите, хлопцы. А им это тоже на руку. С машинами у них не очень. Так они тем трактором и себе план поднимут, и нам дровишек натаскают.
Вчера Надежда еще колебалась: ехать или не ехать? Представляла, что лагерникам теперь тоже туго приходится. Но Грунин намек на трактор воодушевил ее. А почему бы и не попытаться? Ведь на строительстве сейчас целых три тягача стоят без дела. И она решилась.
Дорога была неровная, скользкая. По такой не очень-то разгонишься. Она вилась по бескрайнему сказочному лесу, то поднималась вверх, то спускалась вниз и была совсем безлюдной. Лишь когда выбрались на шоссе, время от времени стали попадаться военные машины. Можно было предполагать, что где-то неподалеку стоят лагерем воинские части. С появлением каждой встречной машины Дарка сразу оживала, глаза ее теплели, ноздри жадно расширялись, и всю ее словно огнем наполняло. Она лихо ловила двусмысленные намеки солдат, перемаргивалась с ними, азартно посылала им воздушные поцелуи, и все это с такой непосредственностью, будто они были ее давнишними поклонниками.
Когда же встречной машины долго не оказывалось, на Дарку нападала хандра:
— Гиблая жизнь наша, бабочки.
— Чего тебе? — отзывалась. Груня.
— Всех путных мужиков от нас забрали. Осталось все такое неказистое, что и за грудь тебя не способно подержать.
— Не дури.
— Что не дури? Святоши какие!
— Сумасшедшая!
Но Дарку нелегко утихомирить. У нее были немалые основания роптать на войну, была своя боль.
Время от времени дорога раздваивалась, приходилось останавливаться и определять ту, что ведет в лагерь. Но вот дорога неожиданно разошлась в трех направлениях, и все они одинаковые. И указателей, как на грех, никаких. Торчали лишь столбики, подмытые дождевыми ливнями.
К счастью, показалась встречная машина, нагруженная воинской амуницией. Дарка выскочила на дорогу и расставила руки. Из кабины вывалился здоровяк с нашивками старшины и с лихо закрученными рыжими усиками. Щелкнув каблуками до блеска начищенных сапог, он так же молодцевато вскинул руку к шапке.
— Честь имею, красавица! Чем могу служить?
— Ух, какой бравый! — обожгла его Дарка жарким взглядом. — Ну точно генерал!
— Для вас, красавица, и маршалом могу стать. — А у самого глаза так и играют.
— Ты лучше дорогу нам покажи, маршал.
— Заблудились, выходит? Не сокрушайся, ясноокая. Честь имею. Старшина Угаров в любую ситуацию заведет и выведет.
Дарка лукаво смерила его с ног до головы.
— Такой может!