— Привет тебе, Надийка! — кричали лесовозы. — Поклон тебе!
Они еще не успевали сказать, а Надежда уже догадывалась, что это от майора Субботина, и ей было приятно, что поездка в лагерь оказалась не напрасной. Но неизвестно, как бы еще все обернулось, если бы вовремя не приехал Жадан. Это по его совету Шафорост подписал приказ о переброске в лагерь двух тягачей и следом же отправил туда и лесовозов.
Но еще больше была удивлена Надежда новым распоряжением Шафороста: ей поручалось возглавить делегацию, выезжавшую в госпиталь, тот самый госпиталь, из которого она получила от неизвестного капитана записку о Василе. В том госпитале находились на излечении и заводские. Со времени выезда из Запорожья к ним еще никто не наведывался. Все не находилось времени. И вот наконец представилась возможность.
Конечно, Надежда и в этом видела руку Жадана. Как только дали знак собираться в дорогу, она влетела к нему в партком со слезами благодарности на глазах.
— За что это? За что ты благодаришь? — удивился Жадан.
— За то, что и мне предоставили возможность поехать.
— Странно, — пожал он плечами. — А я, признаться, был против. Дорога нелегкая, а тебя, я думал, и без того задергали. Но уж если ты действительно очень хочешь ехать, то благодари не меня — Шафорост настоял на твоей поездке.
Его слова обескуражили Надежду. Она не могла понять, почему подобрел к ней Шафорост. Из благодарности ли за лес, или, может, его опьянила радость приезда Лебедя и ко всему прочему он стал равнодушным? Или чтобы угодить как-то Жадану? Ведь еще в Запорожье в отношениях Жадана к Надежде он находил нечто большее, чем защиту от нападок Стороженко, и недаром тогда по заводу поползли слухи об этом.
Однако ей не хотелось уж слишком ломать над этим голову, омрачать возможность побывать в госпитале, увидеть человека, привезшего весть о Василе. После вчерашнего ужина и разговора с матерью — а они проговорили до утра! — Василь жил в ее воображении столь зримо, будто находился где-то рядом. И чем ближе подъезжали они к госпиталю, тем сильнее охватывало ее волнение, словно она могла здесь встретить не только Васиного знакомого, но и его самого.
Одно-единственное сомнение точило Надежду, о нем она и матери не призналась, — когда именно раненый видел Василя? Если тогда, когда он был летчиком, то ничего нового она не узнает. Все сказано в похоронке. В этом случае станет сомнительным и то, чем порадовал ее в свое время Гонтарь. Ведь Гонтарь Василя не знал, это были только его догадки. Может, повстречался у их дома с кем-то другим? А может, и вообще придумал всю встречу ей в утешение?
Госпиталь расположился в бывшем доме отдыха у подножия гор. Над ним белели остроконечные вершины. Еще совсем недавно здесь царили веселье и беззаботность, и, наверное, никто из отдыхавших и мысли не допускал, что этот уголок радости вскоре заполнится горем, страданиями.
В госпитале Надежда прежде всего принялась выполнять поручение Жадана. Он так и не узнал, почему ее сюда тянуло. Может быть, полагал, что ей просто хотелось увидеться с теми ранеными, которых она под обстрелом отправляла с последним эшелоном. Делегация взяла с собой новогодние подарки. Скромными были эти подарки: носки, варежки, заботливо связанные натруженными женскими руками, махорка, папиросы. Надежде поручалось по своему усмотрению распределить их так, чтобы никто не был обойден.
Приезд делегации стал в госпитале праздником. Как и полагал Жадан, Надежду встретили приветливо и радостно. Все, кто мог двигаться, окружили ее, тянулись к ней и, не скрывая слез, обнимали, целовали, называя самыми дорогими словами, своею спасительницей.
Надежда не задумывалась над тем, как много значило для каждого то, что она сделала, отправляя их тогда с завода. Многое она уже позабыла, так как была в тот день вконец уставшей, а после отправки эшелона пережила новые потрясения, но они не забыли. Все помнят! Как пылал город, нависла угроза вражеского окружения, как в темную дождливую ночь она металась с синим фонариком у эшелона, воюя с комендантом за крытые вагоны; как заставила коменданта — да, буквально заставила — перегрузить какое-то оборудование из пульмана на платформу, как хлопотала о матрацах, медикаментах, харчах, как торопила носильщиков и одновременно умоляла их осторожно переносить в тот пульман раненых, как, помогая одному раненому, почти неся его на себе, вдруг поскользнулась, упала вместе с ним в лужу и вскрикнула от страха за него, а он только простонал: «Не волнуйтесь, спасибо», как прощалась с ними в вагоне, уже на ходу эшелона, даже успела каждому сказать теплое слово. Разве ж могли они такое забыть?!