И только Груня уловила в этих кругах под глазами, в лихорадочно блестевших глазах подруги ее внутреннее потрясение. Уловила сразу же, как только Надежда вошла в дом. Незаметно, словно бы невзначай, прижалась щекой к ее щеке и почувствовала, как Надежда задержалась возле нее.
Чтобы не привлекать внимания старушек, они, наскоро поужинав, не сговариваясь, оделись и вышли. Строгая бабка Орина посетовала: куда это так вырядились, словно на посиделки? Она ревниво оберегала честь молодых солдаток, особенно внучки, и всегда при случае шпыняла обеих то Даркой, то еще какой-нибудь ветреной молодкой, которые «утратили все святое и забыли, чьи они жены». Надежда сказала, что они идут к родным одного раненого, который просил сделать это непременно сегодня.
Они миновали сонные, занесенные снегом домишки, молча выбрались на залитую лунным светом тропку и здесь обнялись и разрыдались.
Поначалу Груня не соглашалась с решением Надежды держать в тайне тяжелое известие. Ведь и мать и Юрасик должны же когда-то узнать о нем. Но вскоре убедилась, что Надежда права. И подивилась: как смогла она еще там, в госпитале, в минуты столь сильного потрясения так умно и тактично позаботиться и о больной матери и о впечатлительной душе ребенка.
Многое нравилось Груне в Надежде, но больше всего, пожалуй, умение дружить. Чувство святой, бескорыстной дружбы было развито у нее необычайно. Ради подруги Надежда готова душу отдать. Такой подругой в детстве у нее была Лариса. Потом стала и Зина. Но судьба жестоко разрушила мост между нею и Ларисой. И разрушила в трудное время. До встречи с Ларисой здесь, на Урале, Надежда надеялась, что между ними еще не все кончено. Думала — доброе в душе Ларисы одержит верх, тяжелая доля вновь соединит их, и они вместе пойдут по дороге лихолетья. Но с первой же встречи в кабинете Шафороста поняла: мост тот разрушен навсегда. И, возвратившись домой, плакала. Несколько дней, ходила, словно потерянная.
А вскоре пошатнулся и другой мостик — между нею и Зиной. Этому уже и Груня была свидетелем. И снова Надежда страдала молча.
Груня утешала ее, возмущалась, что Надежда уж слишком близко принимает к сердцу наглость Ларисы и легкомыслие Зины. Но, возмущаясь, ловила себя на том, что одобряет Надежду и даже восхищается ею. Не каждая, далеко не каждая умеет дорожить дружбой, глубоко переживать утрату подруги. И Груня уже тогда дала себе обет не оставлять Надежду в беде.
И не оставляла. Молодые женщины всюду были вместе. И дома, и на работе. В кино или на собраниях их также видели всегда рядышком. Их и прозвали неразлучными. Частенько слышалось: «Вон неразлучные наши!»
Как-то Надежда надолго задержалась в прорабской: готовила наряды для следующей смены. Груня помогала ей, Неожиданно в дверях появилась секретарша:
— Зайди.
— Куда? — спросила Надежда, хотя хорошо знала куда, если зовут из приемной. По суховатому тону секретарши она поняла, что вызывает не Шафорост, а кто-то другой. Надежда не знала, что возвратился Морозов.
— А все же, кто там? — спросила в приемной.
— Входи, входи.
Неуверенно открыла обитую дерматином дверь и машинально спросила:
— Вы меня звали?
— А, запорожчаночка наша! — Из-за стола встал Морозов и пошел ей навстречу. — Ну покажись, покажись, какой ты тут стала.
За время своего отсутствия Морозов заметно сдал и ростом стал как будто меньше. В припухших глазах, правда, теплились прежние лукавые зайчики, но чем ближе подходил он к Надежде, тем заметнее блекла, угасала та знакомая, многим лукавинка. Казалось, он бросится к Надежде, заключит, как маленькую, в объятия. Но не бросился, не обнял. Молча взял за руки, подвел к стулу, тихо произнес:
— Садись, дочка.
Потом отошел к окну и некоторое время постоял молча.
Жадан никогда не курил в кабинете Морозова. Он даже у себя при посетителях ни за что, бывало, не закурит, не спросив у них разрешения. А тут машинально вынул папиросу, чиркнул спичкой и, с жадностью затягиваясь, дымил, как будто в комнате никого другого не было.
Надежда понимала обоих. Особенно Морозова, который после длительного отсутствия только что вернулся в свой коллектив. Приход Надежды, видимо, разбудил в нем минувшее, еще такое недавнее, незабываемое. Как она впервые пришла к нему в Запорожье, когда за окном еще мирно и могуче дышал завод, пришла с чертежами своих вентиляторов; и как влетела в тот же кабинет в страшные минуты, когда враг прорвался на Хортицу и многие поддались панике; и как потом дни и ночи под бомбами спасали оборудование. Но, наверное, острее всего она пробудила воспоминание о его единственной дочери Лене, оставшейся там, в тылу врага. Ведь не случайно же он назвал сейчас Надежду дочкой. Она едва сдержалась, чтобы не разрыдаться.