Этой девице всюду снились кавалеры; в каждом мужчине, приходившем к Морозову, она прежде всего видела своего возможного поклонника.
— И знаешь откуда? — Не теряя времени, заглядывала в зеркальце, тщательно подводя и без того уже накрашенные губы. — Из самой Америки!
— Из Америки?
— Да входи ты быстрей! — заторопила она. — Не то и мне влетит из-за тебя.
Надежда как была в кожушке и валенках, так и вошла. Неслышно остановилась у порога, не зная, поздороваться иди выждать, пока Морозов обернется. Он стоял за столом спиной к ней рядом со светловолосым стройным мужчиной, увешанным крест-накрест, словно оружием, фотоаппаратами. Надежда сразу определила, что это корреспондент. Они рассматривали картину, висевшую над столом, — знакомую Надежде фотопанораму завода с маленькой девчушкой на переднем плане. Морозов и в Запорожье любил эту картину, теперь же она была ему особенно дорога. Картину убирали, но с его приездом она снова появилась на стене.
— Вот это и есть наш запорожский красавец, — с грустью сказал Морозов.
— О’кей! О’кей! — шумно отозвался корреспондент, делая заметки в блокноте.
— Мистер Морозов, а это что означаль? — заинтересовался корреспондент той частью панорамы, где была пустынная степь, стоял нивелир и на него зачарованно глядела девочка.
Морозов пояснил, что на этом снимке, так сказать, грань истории: фотограф удачно схватил первый шаг наступления на дикую степь, на которой со временем и вырос завод. И, прищурив глаз, усмехнулся девчушке, стоявшей рядом с козой, — босой, загорелой, в ветхом платьишке, подхваченном ветром, с раскрытым от удивления ртом.
— А эта девочка уже знакома вам. О ней я рассказывал еще в Москве. Помните?
— Это есть Нади́? — удивился корреспондент. Он произносил имя Надежды по-своему, с ударением на конце, и оно звучало странно, но в то же время приятно.
— Да, та самая Надийка. Еще маленькая.
— О!
Надежда смутилась. Ей стало неловко из-за того, что она словно бы подслушивает разговор о себе самой. Хотела было так же потихоньку, как и вошла, выйти, но в эту минуту Морозов обернулся.
— Да вот и она сама!
— Нади? — шагнул к ней корреспондент и недоверчиво остановился. — Нет!
Не такою представлял он себе Надежду. Из рассказов Морозова она рисовалась ему девушкой крепкого сложения, коренастой, с резкими чертами лица. Только такие, по его мнению, могли работать в металлургии. А тут из-под шерстяного платка светилось разрумянившееся лицо, от которого веяло женственностью, нежностью.
— Знакомьтесь, — сказал Морозов.
— О нет! Момент!
Корреспондент жестом остановил Надежду и с профессиональной ловкостью защелкал фотоаппаратом. Он снимая ее то издали, то вблизи, то анфас, то в профиль, приговаривая, что «эти снимки будет иметь название первый знакомства». Лишь после этого, довольный, сияя щедрой улыбкой, представился:
— Гарри Уитмен.
— Знаменитая фамилия, — улыбнулась и Надежда.
Однако он не понял, почему ей известна его фамилия. Не скрывая своей профессиональной радости, что нашел сенсационный газетный материал, расшаркивался перед нею:
— О’кей! Ошен о’кей! Я ехаль к вам… — И, не находя больше русских слов для пояснения, что он приехал именно к ним, запорожчанам, несколько даже бесцеремонно ткнул ей пальцем в грудь: — К вам, Нади!
Надежда смутилась. Он так расстилался перед нею, будто действительно прикатил сюда именно ради нее.
— Я хатель видеть, хатель знать, как вы здесь поживаете, — продолжал пояснять Уитмен цель своего приезда.
Морозов подтвердил. Еще в Москве, когда он, уже с билетом в кармане, готовился в дорогу, ему позвонили из Наркомата иностранных дел и попросили встретиться с только что прибывшим из Нью-Йорка корреспондентом. «Расскажите ему, как спасали завод. Расскажите про людей. Расскажите обо всем. Очень важно, чтобы там знали о нас правду». Да, в это время, когда геббельсовское радио ошеломляло мир сенсационными победами, когда утверждалось, что и «тыл Советов морально разваливается», и даже сообщалось «о забастовках на уральских заводах», — в это время объективная информация о моральном духе советских людей много значила для наших союзников.
Впоследствии история раскроет коварные махинации правящих кругов союзников, станет известно, что в наиболее критический для нашей страны период войны в английском парламенте наряду с «черчиллевской душой», склонной к опасным маневрированиям, довольно живучей была теще и «чемберленовская душа», которая, боясь «большевизации Европы», готова была пойти даже на компромисс с гитлеровскими генералами. Но в широких массах, и прежде всего в рабочих, крепла иная идея…