Час назад он подходил к ней. Видимо, еще издали заметил, что ее совсем разморило.
— А ну, дочка, дай-ка сюда чертежик.
— Зачем он вам, дядюшка?
— Дай, дай, говорю. А впрочем, и не нужно. Я тут и без бумажки наизусть все знаю. А ты прикорни. Прикорни часок.
И обратился к бригаде:
— Как, хлопцы, не побрезгаете моим руководством?
— Да что вы, Марко Иванович! — дружно отозвались монтажники. — Мы уж и сами советовали Надежде Михайловне соснуть. Но разве ж она послушает!
— А разве вас, дядюшка, не клонит в сон? — улыбнулась Надежда.
— Кого? Меня? Старого казачину? Я уж тертый, дочка. Не такое переносил, — хорохорился тот.
Надежда, конечно, отказалась от услуг дяди. Но его забота подбодрила ее, разогнала сон.
— Тогда бывай здорова, — пошел он. — А при оказии и к нам заглядывай. Не забывай…
И вот теперь, идя мимо станов, Надежда не могла не воспользоваться случаем заглянуть к нему.
Дядю она заметила еще издали. Он стоял спиной к ней, слегка опершись на раму, на которой висел уже изрядно потертый, в пятнах чертежик, и, видимо, сосредоточенно вглядывался в него. Надежда мысленно подтрунила: «Я и без бумажки все знаю!» Она подошла поближе, чтобы обнять его за широченные плечи, но вдруг услышала храп и даже отпрянула.
Марко Иванович спал. Спал стоя, как спит утомленный боевой конь. Лохматые брови низко нависали над глазами, и, если бы не его могучий храп, можно было бы подумать, что он действительно что-то выискивает в чертеже.
За время пребывания на свердловском заводе Марко исхудал, щеки ввалились, отчего его знаменитые вихрастые усы, припаленные цигарками и заметно посеребренные, казались пышнее, чем у Тараса Бульбы. Но он и спящий выглядел довольно-таки бравым. Когда подошла Надежда, он бодро прокашлялся, как бы предупреждая: «Не мешай!» И опять могуче захрапел, аж рама вздрогнула.
Надежде стало жаль его. Она придвинула ящик, чтобы посадить дядю: сидя все-таки удобнее отдыхать. Но из-за станины колобком выкатился куценький Чистогоров.
— Не трожь! — зашептал он, отстраняя Надежду. — Нельзя! Сидя он сразу проснется! — И добродушно выругался: — То ж такая зверюка усатая, задери его бес! С ног валиться будет, а не приляжет! Я было принес ему ящик. Хоть присядь, говорю. Так куда тебе! И ящик отшвырнул, и меня послал к самому Саваофу! Не тронь его. Пусть хоть так поспит.
Чистогоров за время эвакуации нисколько не изменился. Каким был, таким и остался — экспансивным, поблескивавшим своею всегда загорелой, а сейчас еще и замасленной лысиной. Он возмущался, чертыхался, но в его возмущении было столько заботы о товарище, с которым он вот уже тридцать семь лет неразлучен, что Надежда сразу подчинилась ему.
Возвращалась к себе до слез растроганная и все же мысленно невольно подтрунивала над дядей: «Кого? Меня? Я уже тертый, дочка! Не такое переносил!» И не вынес, бедняга, стоя дал храпака…
А вскоре, нагнувшись с бригадиром над схемой — почему-то станина не входила в стык, — Надежда не заметила, как и сама смежила глаза. И тотчас же сон ей привиделся нехороший — будто бы пошла на фронт, а командир попался такой вредный — ни с того ни с сего грозил упечь в штрафную. «В штрафную загоню!» От его крика она проснулась. Вместе с нею всполошенно вскочил и бригадир, уснувший возле схемы на корточках.
Угрожающие выкрики слышались наяву. В соседней бригаде неистовствовал Шафорост. Видно, застал там кого-то дремавшим.
Люди нервно засуетились. Некоторые стучали молотками или звякали ключами без нужды, делая вид, что работают. Шафороста боялись. Теперь, когда Лебедь был уже в армии (вскоре после отъезда генерала он тоже уехал, ему устроили пышные проводы), почему-то казалось, что Шафорост может припугнуть и штрафной. Тем паче что парень, которого он застал уснувшим, любил позубоскалить по поводу дезертирства Лебедя.
— Хорошо, хоть нас не застал, — обеспокоенно заметила Надежда бригадиру. — Вот влетело бы.
Она теперь хоть и не боялась Шафороста, но все же, когда он приближался, ее невольно пронимал холод.
Неожиданно ударили в буферную тарелку: «Динь! Динь! Динь!» Так звонили, когда объявляли общий перерыв.
— Кто звонит?! — взвился Шафорост.
Но по цеху громко и бодро прозвучала команда:
— Перерыв на два часа!
Команду подхватывали и передавали дальше:
— Перерыв на два часа!
— На целых два часа! — ожили монтажники.