Мне было невыносимо жаль оставлять Лину. Вокзал уже скрылся за поворотом, а мне казалось, что она продолжает стоять на перроне. Еще в первое мгновение нашей встречи Лина торопливо сунула мне в карман адрес, без слов, взглядом умоляя писать, и я немедленно принялся за письмо. Я написал обо всем, совершенно обо всем, что чувствовал после первой нашей встречи на счастливой площади Богдана — я так и написал «счастливой» — до последней, на вокзале. Может, и не совсем складно вышло, но я торопился, Я хотел опустить письмо на первой же остановке, в Фастове, чтобы она уже завтра его получила. Это было мое первое письмо влюбленного, и писал я его точно в огне.
Дома встретили с удивлением: таким меня еще не знали. Я словно заново родился.
Жил я тогда на краю села Вознесенки, рядом со строящимся мостом. Теперь, я слышал, там уже город вырос. Моя хозяйка — пожилая, набожная, смиренная женщина — только руками всплеснула; «Не влюбился ты случаем, парень?» Я, ничуть не таясь, воскликнул: «Влюбился, тетушка!» — «Ой, слава тебе, пречистая богородица, — перекрестилась она. — Давно пора. А то только книги да книги. В наше время в таком-то возрасте уже и детей кучу имели. — И, искренне прослезившись, одарила меня добрыми пожеланиями: — Пусть же твоя любовь будет теплой, как весна, ясной, как солнышко. Отныне и вовеки, и на этом свете и на том!»
Перемену во мне заметили и на работе. Начальник участка извинился, что ему пришлось отозвать меня с такого, как он выразился, «вдохновенного совещания», которое даже «омолодило» меня, но это было необходимо. Старший инженер, заместителем которого я работал, заболел, а без него мастера допустили аварию: неточно сделали расчеты, и ферма, когда ее поднимали, сорвалась с быка. На участке создалась сложная ситуация.
— Не серчайте, Андрей Федорович, — предупредительно встретили меня мастера, впервые величая по имени-отчеству.
Раньше так не называли. Как самый молодой среди них, я был всегда Андреем. А когда они сердились на меня, то даже пренебрежительно, как мальчишку, именовали Андрюхой. А тут, напуганные аварией, чуть шапку не снимают:
— Ох, и натворили же тут без вас беды, Андрей Федорович, чтоб у нас руки отсохли! Ругайте, гоните, да только доведите эту ферму до ума!
И были до крайности удивлены, когда я, вместо того чтобы устроить им проборку, дружелюбно сказал:
— Не тужите, друзья! Поднимем! Все поднимем!
Возможно, в моих словах чувствовалось какое-то легкомыслие, но я ощущал в себе столько силы, уверенности, что авария и впрямь показалась мне пустяковой. Не знаю, действительно ли мой энтузиазм передался монтажникам, но только приступили к делу с небывалым старанием, и нам еще до сумерек удалось поднять и поставить ферму.
Меня, конечно, обрадовала такая победа, а еще больше обрадовала дома хозяйка.
— Это вам, — подала она конверт. — Может, от невесты?
Письмо от Лины. В нем было много хороших и добрых слов, взволновавших меня до глубины души. Откуда только они у нее брались?
На следующий день — опять письмо. Через день — снова… Она писала мне каждый день, не ожидая моих ответов. И когда, бывало, вернувшись с работы, я не находил на столике очередного конверта, мне чего-то не хватало.
В одном из писем у нее как-то прорвалось: «Ой, как хочется тебя видеть! Хоть на минутку! Знаю, что сейчас это невозможно. Знаю, понимаю, но хочется хоть помечтать…
Нам повезло. И вот как: в чертеж главного прогона вкралась неточность — в проектном управлении напутали, и меня послали выяснить эту ошибку. Телеграммой я известил о приезде Лину.
Когда я подъезжал к Киеву, меня охватило опасение: а что, если она окажется совсем не такой, какой была в первую встречу? Ведь моя любовь к ней вспыхнула внезапно и так бурно, что я ходил как ослепленный. Когда поезд остановился, я умышленно не спешил с выходом. Из телеграммы Лина знала номер моего вагона, и я хотел увидеть, какой она теперь явится, да и явится ли вообще?
Но мои сомнения рассеялись, как только в водовороте людей я увидел ее. Встречать всегда приходят в праздничной одежде, в праздничном настроении. Но Лина затмила на перроне всех девушек. На ней было голубое со вкусом сшитое платье, и оно так шло к ее глазам.
Она держала два красных цветка. Не знаю, как они называются, но их было два, и в этом заключалось что-то необычное, далекое от стандартных букетов, что-то символичное. Она нетерпеливо вглядывалась в выходящих из вагона. Глаза ее полыхали голубым пламенем. Все вышли, а я умышленно задержался. Глаза ее загорелись такой тревогой, что я вихрем кинулся на перрон.