— Вот стерва, еще и печалью прикрылся! А сам рад бы всех неугодных разогнать.
И Надежда опять пристала:
— Ну почему так, дядюшка? Вот вы бывалый человек. Еще старое видели. На себе господский гнев испытали. Революцию делали, чтобы человек не стоял над человеком. Шафорост ведь из своих. И ничего не скажешь — с талантом человек! Почему же он такой?
— Эге ж! — пробурчал Марко Иванович. — Эге ж… Бывает, дочка, что и талантом одарен, а совестью обделен. А где жидковато с совестью, там подлость верховодит. — Гулко кашлянув после крепкой махорки, он задумчиво добавил: — И воевать с такими нелегко. Труднее, чем было с буржуями. Тех хоть видно, те не скрывались. А этот и за Советскую власть, и за коммунизм, только за такой, чтобы ему тепленько было, а все остальные пускай хоть вымерзнут. — И, снова зачадив толстенной самокруткой, уже гневно бросил: — Опять спросишь «почему?». Равнодушных еще много! Равнодушных! А я так рассуждаю, кто видит подлость и равнодушен к ней, тот и сам подленький.
II
В этот день жизнь города всколыхнуло приятное событие. У концертных афиш собирались толпы, слышалось радостное, восхищенное: «Украина приехала!»
Особое оживление приезд солистов Киевского оперного театра вызвал у запорожчан: «Наши прибыли!» А то, что приехавшие пожелали выступить прежде всего перед ними, запорожчанами, будило гордость. «Сказано — земляки!» Имена Паторжинского, Литвиненко-Вольгемут слышались в разных уголках завода.
Распространителей билетов чуть не на части разрывали — каждому хотелось попасть на этот концерт.
А к вечеру объявили, чтобы билеты вернули обратно в кассу.
Люди недоумевали. Почему? Что случилось? Неужели отказались?
А потом все узнали, что концерт будет бесплатный.
Зал клуба был переполнен. Кроме запорожчан сюда, конечно же, пришли и уральцы.
Концерт начался необычно. Конферансье не было. Никто никого не объявлял. Поднялся занавес — на сцене находилась вся концертная группа, и в зал волнующе дохнуло Днепром:
Люди притихли, замерли. Как будто ожило, явилось перед каждым самое дорогое из совсем недавнего прошлого. Словно земля родная отозвалась полным тоски стоном издалека: из тяжелой неволи, где жестокий ветер гнет всех долу, где вздымаются грозные волны человеческого горя.
В конце песни неожиданно снова зазвучал начальный куплет: «Реве та стогне…» Но зазвучал тихо, вполголоса, отчего песня еще острее входила в душу, брала за сердце. И люди встали. Стояли, слушали и плакали. А на сцене тоже стояли, пели и тоже плакали.
Наверное, еще не было нигде и никогда, чтобы после пения таких прославленных артистов не раздалось ни единого хлопка. Но возможно, что еще никогда песня и не производила такого впечатления, как на этот раз, когда самой щедрой наградой была тишина переполненного плачущего зала…
Концерт длился долго. Смеялись над добродушной перепалкой Карася и Одарки, наслаждались лиризмом влюбленных и плакали, когда тенор с тоской молил, чтобы повеяло ветром с Украины, где покинул он дивчину…
По окончании концерта люди еще долго не расходились, толпились у клуба, возбужденные, растроганные. Чтобы хоть чем-то смягчить тоску запорожчан по родному краю, местные жители старались сказать что-нибудь ласковое, подбадривающее, пожимали руки, обнимали. А одна круглолицая мордовка подошла к Груне, прижавшейся к Надежде, и, приняв ее за украинку, горячо расцеловала.
— Люблю вашу Украину! Как хороша она!
— Бывали там?
— Нет, касатоньки. Не привелось.
Надежда улыбнулась:
— А откуда же вы знаете, что она хороша?
— Песни ваши слушаю. Задушевные они.
— Песни — что душа, а душа у каждого народа красива.
— Когда по радио ваши поют, у меня да плите блины подгорают: заслушиваюсь.
Надежда поблагодарила доброжелательную мордовку и неожиданно вздрогнула. Возле них в объятиях старой уралки плакала Лариса. Уралка приняла Ларису за одну из тех запорожчанок, которые под обстрелом спасали завод, и ласково приговаривала: