— Слышала, любочка, слышала, какого страха вы набрались.
— Ой, набрались, тетушка…
— Говорят, целый месяц в огне адовом…
— Целых два месяца, — всхлипывала Лариса.
Местные девушки смотрели на Ларису, как на героиню. А Надежда вспомнила, как та, спасая свои ковры, исчезла из Запорожья, и ей стало противно. Она оскорбилась за сердечность пожилой женщины к таким, как Лариса.
— Пойдем отсюда, Груня.
На следующий день концертная группа снова навестила земляков. Гостям показали цех, а в обеденный перерыв они выступали перед теми, кто работал в ночной и не смог побывать на вечере. Повторный концерт состоялся прямо в столовой. И хотя здесь не было ни сцены, ни рояля, он прошел так же задушевно, волнующе.
Морозов не имел возможности побывать в клубе накануне и слушал артистов впервые. И когда тревожащий сердце тенор снова затосковал об Украине, где покинул он девушку, Морозов обхватил голову руками да так и просидел до конца концерта. И Надежда, как никто, Понимала его. На Украине осталась его единственная дочь.
Выступление киевских артистов пробудило самое дорогое, сокровенное. Каждому захотелось быстрее вернуть утраченное. С каким энтузиазмом работали они в этот день! Всегда неуклюжий дядько Марко даже молодцевато подтянулся — и мелькал то у слябинга, то у нагревательных печей. Словно отмахиваясь от ворчания своей неугомонной Марьи, что редко ночует дома, он комично мурлыкал себе под нос: «Гей, Одарко, чують люди, перестань бо вже кричать…»
А боевитая Марья в последнее время и впрямь кипела на своего усатого медведя за то, что совсем очерствел к ней. Особенно с тех пор, как с тем своим лысым Михеем стал часто оставаться в цеху и на ночь.
Она по-своему переживала лихое время, конечно же не оставаясь равнодушной к грозовым событиям. Еще весной было взбунтовалась: «Пойду в цех! Все женщины при деле, а я что — без рук? Или, может, сметки не хватит?» Но Марко Иванович только плечами пожал: куда ж ты пойдешь, если дома куча детей? Правда, Марья и сама понимала, что детей ей деть некуда. Трое своих голопузых да два его сына от первой жены — тоже на ее руках. С утра до ночи с ними — присесть некогда, не знаешь, чем глотки напихать, чем наготу прикрыть.
Наверное, так покорно, смиренно и несла бы она свой крест до самого конца войны, если бы не некоторые обстоятельства, заронившие в ее душу беспокойство. Слишком уж много стало незамужних молодиц. То одна на ее медведя глаза скосит, то другая. А бесстыжая Дарка — дошли слухи — даже на людях так и стреляет в него бессовестными своими гляделками, так и крутит перед ним бедрами.
Марко Иванович, нечего греха таить, не без того, чтобы при случае не подмигнуть какой-нибудь бабенке… И въедливые бабьи языки порой подкидывали в смущенную Марьину душу такие горячие угольки, что она однажды не стерпела. Уложила детей, заперла дом и махнула среди ночи прямо к нему в цех, в его будку.
Марко Иванович и Чистогоров только что вернулись с тяжелой смены, плюхнулись на раскладушки не раздеваясь. Весь вечер барахлил средний стан, и их могли каждую минуту позвать. Но Марья заподозрила, что мужчины заметили ее прежде, чем она подкралась к будке, и только делают вид, что спят.
— Ишь расхрапелись! — стеганула обоих. — Точно лошади! — И налетела на Чистогорова: — А ну, вставай, лысый лис!
Чистогоров испуганно подхватился. Но, увидев, кто перед ним, стал открещиваться:
— Свят, свят, свят! Я думал — сатана, а это наша милая казачка!
— Чего зубы скалишь? Так уж и милая! А ну, прочь отсюда!
— Куда это прочь?
— Как куда? А про Фатьму, бедолагу, забыл? Прочь, говорю! Я и сама постерегу своего изувера!
— Тю на тебя! — продрал глаза Марко Иванович. — Чего расходилась среди ночи?
— Ты погляди, какая невинность! — лихо уперлась руками в бока Марья, что было очень плохим признаком. — Ты что же это? Меня, точно клушу, цыплятами обсадил, а сам тут гоголем вокруг молоденьких похаживаешь? А ну, подвинься!.
Было тогда мороки Марку Ивановичу. А Чистогоров целый день после этого подхихикивал:
— Вот это Одарка!..
Надежда редко бывала у тетки. И хотя та относилась к ней ласково, проявляла заботу, именно из-за этой заботы Надежде не хотелось с ней видеться. Всегда, не успеешь прийти, начинаются вздохи да охи. «Ну что, племянница, есть что-нибудь от Васи? Нет? Ох, горюшко тяжкое! Где же это он? Куда бы мог подеваться?» — причитала, горевала она и этим только усиливала ее боль.
В этот же раз, когда дядько Марко привел Надежду прямо с концерта к себе, тетка Марья была совсем иной. Щебетала возле племянницы и своего благоверного — веселенькая, что твоя канареечка. И Надежда никак не могла понять, с чего бы это она такая? Потому ли, что муж неожиданно пришел домой, или хотелось племянницу видеть веселой. Даже самогоном угостила из своего НЗ и ни единым словом не обмолвилась о погибших или пропавших без вести, дав этим понять, что тех уже не вернешь, а живые должны думать о живом.