30.10.41:
«…Вася жив?! Ура! Я счастлив! Счастлив за Надийку! Жаль, что вам не удалось встретиться с ним в Запорожье. Когда узнаете, где он, непременно пришлите адрес. Я напишу ему…»
12.11.41:
«…Лежу в госпитале. Рана уже подживает. Почему-то тревожусь о Надийке. Сам не знаю почему, но тревожусь… Где-то здесь, в Оренбуржье, недалеко от меня Лукинична с Юрасиком. Постараюсь их разыскать…»
23.11.41:
«…Почему вы молчите? Что с Надийкой? Нынче она мне очень скверно снилась, и я, проснувшись в полночь, до утра не смог уснуть…»
26.11.41:
«…Дорогой мой дядюшка, вы вторично ранили меня известием о Васе. Неужели он для того пережил столько мук в окружении, чтобы погибнуть в родном городе, у своего дома?.. А может, это ошибка? Теперь не удивительно, когда живого хоронят, а мертвого считают живым… Ох, бедняжка Надийка. Как она вторично перенесет такую утрату… Вы хоть не говорите ей пока об этом…»
9.12.41:
«…Опять отправляюсь на фронт. Правда, нога еще слабая, но ничего, расходится. По дороге из госпиталя заезжал к Лукиничне. Разыскал все-таки. Очень милая старушка. А Юрасика даже не узнал — так он вырос. Хороший мальчуган. Ну вылитый тебе Вася! И характер его! Только глаза Надийкины. Как ей там? Пишет ли вам в Свердловск?..»
17.3.42:
«…Не сердитесь на меня за долгое молчание: не до писем было… Рад, что вы опять вернулись к своему родному стану. А Надийка как? Слишком скупо вы о ней пишете. Очень хочется самому ей написать, но сейчас этого делать не стану. Еще опять плохо обо мне подумает! И так когда-то причинил ей неприятности своими неосторожными заботами и до сих пор себя за это корю…»
10.7.42:
«…И опять прошу не сердиться на меня за то, что так редко пишу: очень много дел. Горячих дел! Вчера прямо из огня выхватили переправу. Наверное, догадываетесь почему». (Тут рукой дяди дописано сверху: «Догадываюсь: отступаете!»)
Из последнего письма от 20.10.42:
«…Опять царапнуло меня в ту же ногу. Отлеживаюсь в своем полевом. Хотя не очень-то и лежится: беспрерывно такие концерты, каких еще и свет не знал! А из мыслей не выходит Надийка. Наверное, она догадывается, что Вася погиб. Так хочется увидеть ее, утешить, ведь мы с детства друзья! А у меня теперь, кроме нее и вас, дядюшка, никого из близких не осталось. Дорогие вы мои!..»
Лучше бы уж дядя не давал ей этих писем! Снова все ожило, снова разбередились раны, и снова сердце обожгло болью.
III
Шла вторая зима на Урале. За окном бесновалась стужа. Как песком, хлестало сыпучим снегом в маленькие заледенелые домики. Жутко стонало и выло в трубе.
Надежде неудержимо хотелось спать. Усталая от удлиненной смены, она едва держалась, чтобы не свалиться в постель. Но держалась, превозмогала усталость — ждала последних известий. Тут же, в угарной от каганчика комнатушке, клевали носами Лукинична и бабка Орина. Вязанье выскальзывало из рук, но они сидели, ждали, что принесет им радио.
Но и в сегодняшней передаче ничего утешительного не было. Так же, как и накануне, скупо сообщалось, что «в районе Сталинграда продолжаются бои…».
— Уже третий месяц так, — охала бабка Орина. — Третий месяц одно и то же: бои, бои, бои…
В последнее время замолк, перестал писать и их Иван, отчего старушка еще больше посуровела.
— Ох, да откуда только он взялся на нашу голову, вражий басурман германский!
По утрам Надежда спешила в цех, чтобы не пропустить утренние известия. Она слушала их уже на работе, в будке Марка Ивановича. И каждый раз, когда подходило время передачи, солдатки сами торопили ее идти за новостями.
На этот раз, когда она вбежала в будку, у нее оборвалось сердце: дядько Марко и Чистогоров сидели в такой же точнехонько позе, как в начале войны в Запорожье. Чистогоров в нижней сорочке, трусах, примостившись на ящике, озабоченно сопел у карты. Дядько, тоже в одном белье, лежал на раскладушке — мрачный, молчаливый. Они собрались отдыхать, но после таких вестей сон уже не шел.
Под обожженными пальцами Чистогорова вокруг единственного красного флажка на берегу Волги, как вороны, сгрудились черные флажки. Ломаной линией черные флажки хищно протянулись в горы Кавказа, а на север — через Подмосковье до Ленинграда.
— Да-а-а, — грустно протянул Чистогоров, имея в виду технику всей Европы, брошенную против наших войск.