Так, подвыпив, с песнями и разошлись. Дядино приглашение обрадовало Надежду. Чувствовалось, что оно было заранее продумано и, конечно, обсуждалось с Василем! Взволнованная и растроганная до глубины души, Надежда, проводив гостей, вышла на балкон — и ей захотелось стоять тут до самого утра…
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
Утро выдалось, как и вчера, — тихое, чистое, словно умытое. Солнце сияло, разливая вокруг тепло и негу. Днепр, как и раньше, то играл, превращая водопады в брызги, то причудливо изгибался в турбинах, чтобы затем снова, вырвавшись на свободу, идти своим обычным путем.
Но жизнь города уже не была такой, как вчера. Она вдруг круто повернула в другое русло — неожиданное, необычное и грозное. На улицах у каждого репродуктора толпился народ. Мужчины, женщины, дети в праздничной одежде, с кошелками, сумками, даже с колясками — все собрались на целый день на Хортицу, в плавни, на пляж. Днепр так богат живописными уголками для отдыха!
Кое-кто все еще не верил в страшную действительность, пытался обходить толпы, шагал намеченным с вечера маршрутом, но вскоре натыкался на других, уже возвращавшихся, и в конце концов тоже в нерешительности останавливался.
Толпы росли. Волновались. Репродукторы напряженно молчали. Лишь время от времени роняли тревожно:
— Внимание! Внимание! Внимание! Через несколько минут слушайте чрезвычайное правительственное сообщение.
И снова тишина. Только издалека доносился мощный гул машин радиостанции и слышался приглушенный гомон.
— Ох, что же это будет?
— Киев бомбили…
— И Севастополь, Житомир, Каунас…
Чувствовалось, что тот, кто сказал это, уже не сомневался в достоверности слухов, но такое предательство, такое вероломное нападение не укладывалось в голове.
— Вот так друзья!..
— У волка и мораль волчья.
— Ничего. Видели мы таких. Ух, туда их!..
Откуда-то с высоты доносился гул невидимых снизу самолетов. К плотине быстрым маршем двигались вооруженные колонны военных. По асфальту стучали подковы, мягко шуршали резиновые колеса орудийных лафетов.
Надежда все еще не понимала, что произошло.
Она выбежала на улицу, как на праздник: ей послышался голос Василя. Послышался он и матери, которая заторопила дочку, радостно приговаривая: «Ну вот и дождались». А теперь, чем ближе она проталкивалась к репродуктору, тем глубже в душу закрадывался тревожный холод.
Репродуктор уже не молчал. То, о чем знали пока по слухам, которым не все, впрочем, и верили, уже подтверждалось официальным сообщением правительства:
«Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны немецкие войска напали на нашу страну…»
Надежда схватила Юрасика на руки и прижала к себе. Его запыленные ботиночки испачкали ее белое платье, но она не замечала этого, плотнее прижимала ребенка, словно пыталась укрыть сына от страшного вражеского нападения. К ней обращались, что-то советовали. Надежда ничего не слышала. Воображение уже отчетливо воссоздавало картины боев, кошмары и ужасы, которые несла с собой война. Радио сообщало об ожесточенных атаках на наших границах, о бомбардировках, об убитых и раненых.
— Ох, сыночек мой… — тихонько застонала поблизости какая-то старушка. Видно, ее сын был в пограничных частях, которые первыми приняли на себя вражеский огонь.
А слова, вылетавшие из репродуктора, раскаленными углями жгли сердце:
«Эта война навязана нам не немецким народом, не немецкими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных правителей Германии, поработивших Францию, Чехословакию, Сербию, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие страны».
— Ох, что же теперь будет?
— Неужели и до нас доберутся?
— Сюда? Да ты что? Да мы их!..
— Тише. Не мешайте слушать.
Правительство призывало народ — всех военных и невоенных, мужчин и женщин — подняться на священную борьбу за честь, свободу и независимость своего Отечества.
Какой-то рабочий, а может, и инженер, чем-то очень напоминавший Василя, с такой тоской поглядел на Надежду, как будто прощался с нею. На мгновение и она была не в состоянии оторвать от него взгляда. И вдруг вспомнила, что ей нельзя мешкать. Нужно что-то делать, куда-то идти! Ведь, может, Василь уже дома?