В кабинете говорили вполголоса: о чем-то советовались, к чему-то готовились. И если бы кто-нибудь тайком заглянул туда, то увидел бы, что безногий ходит по комнате на обеих ногах, а деревяшка, как ненужная вещь, лежит у дивана. Железнодорожник, сняв гипсовую повязку, обеими руками подымает тяжелый шкаф, прикрывавший дверку в тайник.
Александра Алексеевна не прислушивалась к тому, о чем говорили в кабинете. Все ее внимание-было сосредоточено на улице. Там тяжело и четко, словно заведенные, стучали по мостовой кованые сапоги. А вместе с этим были слышны чьи-то мягкие и неуверенные шаги: опять кого-то вели в комендатуру или жандармерию.
Поздно ночью, когда все разошлись, Петр Михайлович, до изнеможения уставший, присел рядом с женой:
— Как себя чувствуешь, Шура? — И, посмотрев на нее, тепло добавил: — Эге, милая, да у тебя голова тоже снежком присыпается…
Еще бы не поседеть! За шесть месяцев с момента прихода немцев она видела столько ужасов, что порой сама удивлялась, как еще ноги ее носят. Она видела кровавый кошмар в Киеве, видела Бабий Яр, куда несколько дней подряд с утра до ночи огромными толпами сгоняли на расстрел старых и малых. Десятки тысяч ни в чем не повинных людей полегли в том яру, и она сама совершенно случайно избежала этой кровавой участи. Но надолго ли?
Однако сейчас она не хотела думать: «Надолго ли?» Она рада, что муж жив, что Наконец она нашла его и находится рядом с ним. Теперь не отойдет от него ни на шаг: уж если умирать, то вместе.
— А ты молодец, Шурочка, — тепло, как когда-то в молодости, обнял ее Буйко. — Я и не подозревал, что ты такая мужественная. Вот если бы сыновья наши видели, какая ты героиня!
Дрогнуло сердце матери, затуманилась синева ее глаз.
— Не плачь, Шура, — печально вздохнул профессор. — Не нужно… Да и нельзя нам… — И горько улыбнулся: — Подпольщик не имеет права на волнение. Даже из-за сыновей…
— Ложись отдохни, — забеспокоилась Александра Алексеевна. — А то ты совсем уже с ног валишься.
— И тебе пора, — согласился Буйко.
Но прежде чем лечь в постель, он достал из шкафа добытые сегодня два порошка. Немного постоял с ними, словно колеблясь, затем нежно взял жену за руку и трогательно, мягко произнес:
— На, Шура. Сама понимаешь… Держи всегда при себе. На крайний случай…
Александра Алексеевна взяла один порошок и побледнела. Но ничего не сказала. Только кивнула головой в знак согласия.
Это был яд.
VIII
Возок то и дело подпрыгивал, задевая кривым колесом перекладину, и все катился, катился по мягкой весенней лесной дороге. Всходило солнце, дымилась влажная теплая земля. Буйно поднимались волны молодой сочной листвы и плескали в лицо свежестью весеннего утра. И казалось, в каком-то увлекательном порыве на миг онемел как бы сам собой очарованный лес. Совсем близко, возле дороги, пахло ландышами.
Давно уже не был профессор в лесу. Тут не мозолили глаза жандармы и не раздражала та мертвечина, которую фашисты принесли людям. Тут все жило, цвело, развивалось, как и должно развиваться на мирной земле. На какое-то мгновение забывалась война, забывалось вражеское окружение, забывались ужасы. Но только на мгновение. Жестокая действительность и тут напоминала о себе.
Пожилой крестьянин в заплатанной свитке без устали стегал кнутом тощую взмыленную лошадку, не переставая вздыхать. Иногда его вздохи переходили в сухую, бесслезную и какую-то жуткую икоту — он плакал. Дома у него лежали при смерти обе дочери, и он старался поскорее привезти врача. Так они и ехали, погруженные каждый в свои мысли. Было над чем поразмыслить и Петру Михайловичу.
Случай с незадачливым шпиком — отцом глухонемого мальчика неожиданно оказал ему немалую услугу. О стычке профессора с мнимым пленным тотчас же стало известно гебитскомиссару Фастова фон Эндеру, и подозрение, павшее было на Буйко, рассеялось. Фон Эндер даже пригласил его к своей дочери, которая внезапно заболела по прибытии к нему в гости. Ей необходимо было сделать сложную операцию. Операция прошла удачно. А профессору посчастливилось вскоре осуществить и другую «операцию» — устроиться на работу в городскую больницу. Теперь он чувствовал себя увереннее, имел доступ к медикаментам, к инструментарию, а главное, мог с разрешения директора бывать в селах. Иногда Петру Михайловичу даже представлялось, что гестапо вовсе перестало за ним следить и забыло о его существовании.
Возок подпрыгивал и катился между густыми лесными зарослями. Профессор смотрел на лес и думал о партизанах. Минутами ему казалось, что из-за кустов вот-вот появится Микола Полтавец. Но Микола — профессор знал — в то время был далеко отсюда.