Она нарочно поторопилась уйти в другую комнату, чтобы дочь не слышала ее вздохов, чтобы не бередить ее раненую душу. Сделала вид, что заснула. А когда через час снова неслышно вошла под предлогом укрыть Юрасика, Надежда по-прежнему сидела у детской кроватки.
Мысли матери сами по себе передались Надежде. Как ни таилась от нее Лукинична — сердце дочери уловило их.
Надежда не знала отца. Даже представить себе не могла, какой он, как выглядел, — в доме не сохранилось ни одной фотографии. Как погиб, где — ничего ей не известно. Об этом мать никогда не говорила.
Вспомнилось вчерашнее загадочное поведение дяди Марка, который хотел что-то сказать, но так и не сказал.
— Мама, а почему ты никогда не расскажешь, как воевал отец? Я ничего не знаю об этом. Ты даже не говорила, где он погиб.
— Я и сама не знаю. Разве я там была? Дядю расспроси, доченька, они вместе воевали.
Из немого тоста Марка Ивановича на вечеринке Лукинична поняла, что он не все сообщил ей о гибели Михайла, что и до сих пор от нее что-то скрывает. Но что именно? Почему?..
Где-то далеко из-за Хортицы пробивался щербатый месяц. Не спеша поднялся над Днепром и печально заглядывал в окно. И еще долго были видны в его тусклом освещении две неподвижные женские фигуры — матери и дочери, — которые легли вместе, чтобы успокоить, убаюкать друг друга, и делали вид, что спят, но в глазах обеих еще долго не угасали влажные отблески.
III
Надежда так и не знала, спала она в эту ночь или ей это только показалось, но проснулась от шума в подъезде.
Шум подняла Килина Макаровна. Страшко, торопясь на завод, не хотел брать свой противогаз. Заботливая жена догнала его на ступеньках и силой пыталась натянуть на него противогазную сумку. Тот упирался, сердился и от этого еще больше заикался:
— Т-т-тише. Н-не ш-шуми! Л-людей н-на-п-пугаешь. С-стыдно!..
— Надевай, говорю! — безапелляционно гудела Килина Макаровна. — И не смей ходить без него! Разве можно? Ох ты ж горе мое!
Страшко, может, и не послушался бы, но он знал, что от нее не отвяжешься. Эта «домашняя техника безопасности» до самого завода будет бежать за ним, пока не добьется своего. Сколько раз, бывало, догоняла она его уже в трамвае, когда он забывал обмотать шарфиком шею.
Надежда тоже отправилась на завод. Хотя и рано ей было туда спешить, но дома уже не сиделось. Тянуло в коллектив, в цех, хотелось скорее приложить к работе руки.
Возле соседнего дома увидела проводы. Русый новобранец в последний раз обнимал молодую жену и так вглядывался в ее красивое лицо, словно хотел запомнить навсегда. А она все целовала, целовала его и сквозь слезы умоляла помнить, что он останется у нее единственным на всю жизнь.
У Надежды защемило сердце: она так и не простилась с Василем, ей так и не довелось сказать ему слов утешения…
Надежда не знала этого новобранца, но ей захотелось подойти и сказать на прощание что-нибудь особенно теплое, заверить, что они, жены фронтовиков, останутся верными своим любимым; хотелось, чтобы он спокойно уехал на войну.
На трамвайной остановке всей семьей провожали светловолосую кудрявую девушку. Она была уже в новеньком военном обмундировании с повязкой Красного Креста. Глядя на эту юную медичку, Надежда подумала: не пойти ли и ей на фронт. А что там делать? Все, что прикажут. Только бы чем-нибудь помочь быстрее погасить страшный пожар.
На заводе царило небывалое возбуждение. Огромная территория заводского двора наполнялась людьми. Никогда прежде в эту пору не собиралось тут столько народу. Ночная смена сменилась утренней, но никто не уходил. Пришли рабочие и третьей — вечерней — смены. Их никто не звал: сами пришли. Каждый чувствовал, что сейчас его место только тут, и потому старался быть на виду: может, в нем будет нужда.
Горновые, прокатчики, сталевары, машинисты, сварщики, операторы, электрики, слесари, токари, такелажники, конторщики — в синих, черных, коричневых спецовках, в разноцветных майках, косоворотках группками толпились около цехов, на площадях, в скверах, в аллеях и повсюду живо обсуждали чрезвычайные события.
У всех было возбужденное, сурово приподнятое настроение. Опасность, нависшая над Родиной, заметно отразилась и на характере людей, на их поведении. Во взаимоотношениях появилось что-то своеобразно торжественное, большое и волнующее. Даже те, кто еще вчера ссорились, враждовали, сейчас по-товарищески советовались друг с другом и предлагали свои услуги. Нередко можно было видеть, как друзья при встрече вместо обычного пожатия рук обнимались и молча целовались, словно присягали в верности.