Гестапо умышленно затеяло это мирное совещание. И оно достигло цели. До совещания был разоблачен только один профессор, совещание выявило еще двух его сообщников. Но в гестапо понимали, что это еще не все, и пока оставили врачей на свободе, чтобы ночью захватить подпольную организацию целиком.
Вечерело. На город опускалась теплая и тихая весенняя ночь. В небе вспыхнули яркие звезды. На станции шинели, вскрикивали паровозы и звякали буферами вагоны. Оттуда тянуло острым сернистым запахом угольного перегара.
Профессор сидел рядом с Александрой Алексеевной и чувствовал себя почему-то неспокойно после недавнего слишком спокойного и необычного совещания. Что-то очень важное скрывалось за внешним спокойствием. Но что?..
Он вспомнил все вопросы, которые задавал ему оберштурмбанфюрер, вспомнил свои ответы, однако во всем этом ничего подозрительного не находил.
Вдруг в комнату поспешно, даже не постучавшись, вошла старенькая Горпина Романовна. В руках у нее была небольшая плетеная кошелка с яйцами и миской творога. Но не на базар пришла она. И по тому, как оглядывалась по сторонам, и по тому, как сразу же отозвала профессора в сторону, не решившись говорить даже при Александре Алексеевне, было видно, что пришла она сюда с необычной вестью и что кто-то строго приказал ей передать это известие лично профессору.
— От Гриси я, — прошептала старушка. «Грисей» она звала Грисюка, — Важную цидулечку прислал. Умри, говорит, бабушка, но никому, кроме Петра Михайловича, не давай…
Профессор развернул маленький клочок бумаги.
Разведке Грисюка сегодня стало известно, что подпольная деятельность профессора киевскими гестаповцами уже разгадана и что его вот-вот должны арестовать.
…Через час домик профессора Буйко был окружен. Но когда жандармы ворвались в него, там уже никого не было. Никого не застали гестаповцы и в квартирах других врачей — сообщников профессора. Больше того, вместе с врачами исчез из больницы хирургический инструментарий, из аптеки были увезены самые нужные медикаменты.
Объявили тревогу. Город окружили со всех сторон. Привели собак на горячий след. Собаки вели за город, бежали в степь, порывались к лесу…
XV
В глубоком яру, между стволами могучих ясеней, горел большой костер. Пламя то приседало, когда на него кидали хворост, то вдруг с веселым треском бурно и высоко взлетало вверх, разгоняя густую темноту. И тогда среди деревьев причудливо метались фантастические тени, а сами деревья становились сказочно высокими, словно тонули вершинами в тучах, и лес приобретал торжественно-грозный вид.
Свет пламени выхватывал из темноты шалаши, палатки, золотом отражался на шинах тележных колес. У костра сидели, лежали, стояли вооруженные люди. Они были в самом разнообразном одеянии: и в крестьянских свитках, и в красноармейских гимнастерках, и в мадьярских френчах, и в немецких кителях, и в полосатых морских тельняшках, и в плащах, и в сермягах, в шапках и фуражках, пилотках и беретах, в широкополых соломенных брилях и даже в итальянских шляпах. Такая же пестрота была и в их вооружении, напоминавшем музейную коллекцию. Здесь все было не похоже одно на другое. Общим у этих людей было лишь неугасимое желание быстрее освободить свою Родину от нашествия оккупантов.
Еще час назад на опушке леса кипел бой, а сейчас у каждого был такой вид, будто никакого боя и не было. Все казалось будничным. Кто сушил портянки, кто чинил штаны, кто чистил оружие, кто пек картошку, и все негромко, но дружно подхватывали вслед за запевалой старинную запорожскую:
Немного поодаль, под стволом ясеня, опершись руками на охотничье ружье, сидел дед — оборванный, мохнатый и старый, как казацкая дума. Возле него, свернувшись калачиком и положив головку на дедову ногу, спал мальчик лет семи — внук его. Это все, что осталось от большой дедовой семьи и от всего его рода после налета на село карательного отряда. Дед задумчиво, тихо покачивал головой в такт песне. Его старческий, хриплый басок как-то отдельно от всех печально и трогательно гудел: