Вдруг стены содрогнулись от залпов расположенных вблизи батарей. Громким грохотом отозвались окраины. Сплошными грозовыми разрядами затрещало, загремело над городом. Где-то уже ощутимо тряхнуло, и земля заколебалась, словно от глубинных вулканических толчков.
Надежда прижалась к стене. Рядом на пороге притаился Павло Ходак. Да ничего другого им и не оставалось делать. Покинуть цех и спрятаться в бомбоубежище они не имели права: дежурные были обязаны и под огнем оставаться в цехе. И когда снова, теперь уже близко, ухнуло, Надежда испуганно оглянулась: ей почудилось, будто рядом что-то обрушилось.
— Не пугайтесь, это еще далеко, — коснулся ее локтя Жадан.
Надежда с удивлением обернулась в его сторону: она не слышала, как он подошел.
— Вы опять к нам?
— У вас веселее, — попытался он пошутить. — Ишь какой фейерверк, — кивнул он вверх, где сновали, переплетались лучи прожекторов и распускались красные букеты.
Однако участившиеся взрывы быстро погасили всякое желание шутить. Со стороны плотины вдруг что-то словно обвалилось, а вот уже и над самой головой послышался нарастающий пронзительный вой. Жадан оттолкнул Надежду и Ходака от двери, крикнув:
— Ложись!
За стеною с грохотом треснула площадка. По косяку двери полоснуло осколками. Пахнуло удушливым пороховым газом.
Надежда тотчас же выскочила, чтобы посмотреть, не горит ли что. Жадан крикнул: «Назад!» Однако это предостережение сейчас показалось ей странным: в эту минуту ни бомбежка, ни разрывы зенитных снарядов над головой не вызывали у нее чувства страха, который сковал ее, когда впервые заревела цеховая сирена. Но когда вдали вспыхнуло пламя и Жадан встревоженно определил: «На шестой бросает», у Надежды будто что-то оборвалось внутри. «Шестым» называли центральную часть нового города, примыкающего к плотине. Это название было дано во время строительства, когда на пустынном берегу стоял обыкновенный барачный поселок под номером шесть. Сейчас на шестом жили заводские рабочие, там жила и Надежда.
— Юрасик! Мой Юрасик! — заметалась она, и уже ничто не существовало для нее, кроме ребенка.
А гроза над городом все разрасталась. Небо пылало кровавым заревом. С тех пор как текут воды днепровские, оно впервые так люто, такими беспощадными смертоносными молниями обрушилось на землю, и никогда еще доныне запорожская земля не отвечала ему таким невиданным огненным шквалом. Словно на исполинских мечах схватились земля и небо. И померкли звезды от блеска этих мечей, и потонули они в кипении кровавых вспышек.
XVII
— Вот пакостные бабы, а! — возмущался Марко Иванович и, как никогда еще, проклинал весь женский род, особенно свою лукавую Марью.
Да и было за что гневаться: это все она, Евино зелье, повинна в том, что боевая тревога застала его не в цехе на посту обер-мастера, а в постели, как Адама-грешника.
С самого начала войны Марко Иванович не ночевал дома. Днем еще иногда наведывался, да и то мимоходом, когда бывал в штабе или в горкоме. Заскочит, бывало, на минутку, спросит, живы ли, здоровы, получку отдаст — и снова скорей на завод. Сначала заботливая жена кроткой голубкой ворковала вокруг него, сокрушалась о здоровье, упрашивала хоть часок отдохнуть, чтобы не свалился. А потом уже и ворчать начала: «Да что же это за напасть, трясця его матери, все на завод да на завод, а дома когда же? Какой же это дом без хозяина? Хотя бы разочек в неделю с детьми побыл — отвыкли уже, распустились без отца, мать совсем перестали слушаться». И журила, и корила, и на чувствительных струнах играла, но ничем не могла пронять упрямого мужа.
И вот как-то к вечеру случилось такое, чего и не ждал Марко Иванович. Он стоял на площадке в кругу мастеров, тоже забывших, когда ночевали дома, и их, как на грех, потянуло на шутки.
— Ну, мужички, может, кому попариться захотелось?
— А что ж! В самый бы, раз! Вечер субботний! — оживившись, заговорили мастера.
— А то, я вижу, некоторым уже и днем молодица снится.
— Кому молодица, а кому и вдовица! — охотно поддержали они шутливый разговор, по которому уже соскучились.
— Признаться, братки, — открылся один, — я уже и позабыл, какая у меня жинка.
— Гляди, чтобы она тебе ухватом о себе не напомнила! — поддел его Марко Иванович.
Но тот пустил в ответ шпильку:
— Пока моя соберется, твоя уже сюда несется. Смотри в оба, Марко Иванович!
И в самом деле, из-за кустов скверика стремительной походкой приближалась его Марья. Поразился Марко Иванович: с чего бы это она? Да еще и вырядилась, как в гости. Яркая шелковая кофта с тугим перехватом в талии, длинная широкая юбка — Марья всегда придерживалась своей, задонской моды — придавали ее дородной фигуре пышность, а красный платок хорошо сочетался с румянцем на красивом ее лице.