Люди уже свыклись с грохотом взрывов и не оставляли работу даже тогда, когда бомбы падали рядом. А может, не столько свыклись, сколько чувство долга держало их на своих постах. Чувство страха естественно и присуще каждому. Но если ты осознаешь значение своего долга — это чувство отступает. И чем глубже осознаешь, тем меньше оказываешься подверженным ему. Чем сильнее сознательность, тем слабее страх.
Это, видимо, хорошо понимал Жадан, который однажды, еще до войны, испытал на себе силу страха. И это ему едва не стоило жизни.
Было это лет десять назад, когда возводили Днепрогэс и рядом с ним сооружали дамбу, чтобы предохранить строительство от катастрофически нарастающего наводнения. В ту бурную ночь Жадан с группой литейщиков защищал от напора воды всем памятный опасный выступ. И в тот момент, когда выступ уже раскололся, а волны перекатывались через людей, когда уже не хватало сил бороться с ними, вдруг пронесся слух, что подмыло электростанцию. А это означало, что вот-вот погаснет свет, остановятся механизмы и водяная буря, объединившись с мраком, все разрушит и затопит. На дамбе поднялась паника. Сам Жадан от неожиданности как бы окаменел. Катастрофа казалась неминуемой. Некоторые бросились было бежать. И в этот момент к бригаде подошел Гонтарь, руководивший тогда защитой выступа. Он не скрывал опасности, но его страстный призыв: «Хлопцы, в котловане люди! Только от нас зависит их спасение!» — сразу остановил всех. За дамбой в глубоком котловане работали сотни людей, ничего не зная об угрозе. И сознание того, что только от них зависит жизнь этих людей, пробудило в бригаде силы. Кто знает, откуда только эти силы и взялись. Бригада в полном составе вернулась на вахту, и положение было спасено.
Этот подвиг днепростроевца Гонтаря на всю жизнь врезался в память Жадана. Не раз, когда возникала трудность или опасность, перед ним сразу оживал тот пример. И теперь, когда весь завод оказался под угрозой, а на него, Жадана, возложили партийное руководство, будить сознание собственного достоинства в людях, вселять в них веру, укреплять чувство долга стало главным содержанием его жизни.
Парторгом ЦК на заводе Жадана избрали недавно, уже во время войны. И хотя его жизнь на производстве с юных лет тесно переплеталась с общественной — он избирался комсоргом, членом бюро цеховой, а затем заводской партийной организации, — но только теперь, когда стал парторгом предприятия с многотысячным коллективом, он впервые почувствовал, какой это сложный, многогранный, нелегкий, а порой и неблагодарный труд.
Наряду с важными государственными заданиями, которые почти ежедневно получал завод, ему постоянно приходилось сталкиваться с множеством разнообразных и на первый взгляд как будто бы незначительных вопросов. Но в действительности все эти вопросы были животрепещущими и очень важными. Ведь редко люди идут в партком со своей радостью. Если человек получает премию, он в партком не зайдет, а если его обошли премией, он сразу же приходит жаловаться. Если у кого вечеринка, семейный праздник, день рождения или свадьба, партком в стороне, а если случится несчастье или дело дойдет до развода — идут в партийный комитет.
В партком и раньше обращались преимущественно с жалобами, обидами, а теперь несли еще и горе. Война затронула всех, и каждого надо было выслушать, каждому дать совет, чтобы ни у кого не осталось обиды от равнодушия и невнимания.
До сих пор Жадан работал в цехе, варил сталь, заботился о ее высоком качестве. И о нем заботились: отмечали благодарностями, его портрет неизменно висел в галерее лучших работников завода. Теперь же он сам должен был заботиться о людях, а они от него только требовали.
Эти требования особенно усилились с началом эвакуации. Каждый беспокоился о своей семье, хотел поскорее вывезти ее из-под обстрела. Но возможности были слишком ограничены, вагонов давали мало, и большинство семей еще ждало своей очереди. Не обходилось, конечно, и без обид: кое-кто умудрялся вне очереди раздобыть талон на отправку или ухитрялся отправить семью вообще без талона, и к Жадану снова шли с обидами и возмущением.
Вчера на собрании грузчиков пришлось ему наслушаться и упреков. Один крикун публично бросил ему: «Ишь, нас агитирует терпеть, ждать, а свою небось в мягком отправил!» «Еще и с собачкой, наверное!» — отозвался другой.
Не знали они, что, заботясь об отправке их семей, о своей он еще и не подумал. Хотя мог бы уже давным-давно вывезти. И имел право вывезти в первую очередь! Его жена с тремя детьми почти все время находилась в бомбоубежище. Однако талона не брал: ведь и в этом ему нужно быть примером.