Во второй декаде августа создалось особенно напряженное положение. Завод только что получил новое государственное задание и тотчас же стал объектом беспрерывных ударов вражеской авиации. Приходилось то и дело снимать людей с работы в цехах и бросать на борьбу с пожарами.
На фронте тоже было очень тревожно. В утренних и вечерних сводках Информбюро о Южном фронте говорилось туманно. Указывалось только, что «на юге продолжаются тяжелые бои», но где именно и кто побеждает — понять было трудно.
15 августа директор Днепрогэса с тревогой сообщил Морозову и Жадану, что высоковольтная линия, простирающаяся от гидростанции вниз по Днепру до Никополя, вдруг замерла. 16 августа замерла и другая линия, тянувшаяся вверх по Днепру к Днепропетровску.
А 17-го ночью как громом ошеломило всех известие: на Хортицу ворвались вражеские танки.
XXVIII
Ночью бомбежка утихла. Утром она совсем прекратилась. Удар немецкой авиации из района заводов был перенесен вглубь — на старую часть города и железные дороги.
После длительных бомбежек в цехах установилась необычная тишина. Люди вздохнули свободнее. Не веря в долговременность такой передышки и опасаясь, что полеты вот-вот возобновятся, они спешили наверстать упущенное.
Однако, ко всеобщему удивлению, проходили часы, а налеты не возобновлялись. Постепенно уменьшалась и тревога, вызванная ночными событиями на острове Хортица. Передавали, что там высадился незначительный десант и его уже добивают. В цехах поднялось настроение. Работа на всех узлах снова приобретала слаженность и ритмичность.
В этот день в цехе слябинга произошло, казалось бы, не такое уж важное, но для многих очень отрадное событие: из эшелона вернулся Сережа. Когда эвакуировали семьи, Ходак отправил его с Лукиничной. На Лукиничну он целиком полагался, и то, что оставшегося без матери ребенка удалось вывезти из-под обстрела, Немного успокоило Ходака. Но не долго он был спокоен: дошли слухи, что эшелон в дороге попал под бомбежку. Слухи эти то угасали, то снова оживали, варьировались и терзали душу. Отец все эти дни жил в тревоге. Надежда тоже потеряла сон. Всех мучила неизвестность. И вот появился первый вестник.
Ходак сначала испугался возвращения отчаянного и непослушного мальчугана. Но в цехе появлению Сережи по-настоящему обрадовались. Его останавливали, расспрашивали. Когда узнавали, что эшелон счастливо вышел из зоны налетов, обнимали, целовали, подбрасывали на руках, чем постепенно уняли и отцовский гнев.
Сережа убежал из эшелона уже где-то под Саратовом и разными попутными поездами, замурзанный, оборванный, добрался до Запорожья.
— Почему же ты убежал? — допытывался взволнованный отец.
— Мне там скучно. Не хочу без тебя.
— Но тут ведь стреляют, тут страшно!
— А мне ни капельки, — равнодушно шмыгнул парнишка вздернутым носом.
— А как же ты тетю Лукиничну бросил? — корил его отец. — Она же не знает, куда ты девался, убивается, ищет.
— Не станет искать. Я ей под подушкой телеграмму оставил.
Надежда, хотя и понимала, как беспокоится мать, все же, как никто, обрадовалась возвращению мальчика, который видел в дороге Лукиничну, играл с ее Юрасиком и, казалось, привез с собой его улыбку, дыхание.
Появление Сережи в цехе благотворно повлияло на всех. Рабочие с любовью поглядывали на этого быстроглазого смышленого мальчика. Его присутствие вызывало улыбку, заставляло забывать об опасности, навевало воспоминания о мирных днях и возбуждало желание поскорее вернуть эти дни.
Цех работал особенно четко. Вступившие в действие новые нагревательные камеры — памятные Надежде! — значительно увеличили его мощность. Надежда любовалась ими и удивлялась: никогда еще цех не работал в таком могучем и быстром темпе.
А курносый мальчуган как завороженный стоял около гигантского стана — своего чудо-богатыря, боязливо жмурился, когда на него летело огромное, огнедышащее чудовище, и подпрыгивал, махал кулачками, торжествовал, когда богатырь давил эти чудовища и превращал их в лепешки.
Но вот по цеху снова пронеслась волна тревоги. Словно деревья рвануло ветром — зашептали, заволновались в бригадах: просочились новые тяжелые слухи. С ними боролись, пытались их заглушить, но они упорно врывались в цех, настораживали.
И вдруг все замерло: печи заглохли, механизмы остановились, а недокатанный слиток, застрявший между валами, как живой, причудливо корчился над рамой и, не в силах вырваться из помертвевших лап стана, издавал жуткий скрежет.