Вслед за Надеждой друг за другом шли четверо дежурных из бригады Цыганчука. Такие же, как и Рома, совсем юные, так же, как и он, навьюченные, с винтовками наготове. Со стороны группа напоминала разведчиков, направляющихся в тыл противника.
Все это воодушевляло Рому. Он весь проникся боевым духом. По тому, как он держал винтовку, как инструктировал и муштровал свою группу, — а это он делал основательно, с видом знатока, — чувствовалось, что Цыганчуку было по душе боевое задание.
Этот юноша принадлежал к тем заядлым «фронтовикам», которые в первый день войны во главе с Миколой ходили в военкомат. И когда получил отказ, страшно возмущался: «Не хочу, не могу, иже-богу, не могу торчать тут тыловой крысой». Видимо, за это Хмелюк и уважал его.
Чем ближе подходили к Днепру, тем дальше оставался грохот. Теперь он слышался уже далеко позади. Создавалось впечатление, что немцы, прорвавшись к Хортице, обошли завод и бой идет уже в тылу, за заводом.
Вскоре их остановил окрик. Темнота скрывала постового, и только запах махорки, мокрой шинели и солдатского пота свидетельствовал, что он был совсем близко.
— Стой! Кто идет?
— Свои, свои. Не видишь? — выпалил Рома, Хотя в этой кромешной тьме сам не видел своего носа.
— Пропуск!
— Мушка! — храбро отчеканил Рома.
— Какая мушка? Пропуск!
Рома вспылил:
— Говорю ж тебе — мушка! Маленькая, черненькая, на конце дула сидит, чего тебе еще?
Но вдруг вся его воинственность пропала. Он знал, что пароль сегодня состоит из двух слов: «мушка» и «курок», но какое из них было пропуском, какое — отзывом, забыл.
— Ну, мушка, ну, курок — какая тебе разница, — попытался выкрутиться парнишка.
— Пропуск! — уже грозно повысил голос. Щелкнул затвор.
— Курок, курок, товарищ! — наконец осенило Рому. — Иже-богу, курок. Думаешь, не знаю?
— Отвечать следует четко, — смягчился голос в темноте. — Проходи.
Но тут Рома неожиданно сам перешел в наступление.
— Так я тебе и пойду. Ты отзыв давай!
— Мушка, — неохотно ответил постовой. — Папиросы принес?
— А как же.
— Вот за это спасибо, — подошел постовой и дружески похлопал Цыганчука по плечу.
Чувствовалось, что они уже не просто знакомы.
— А это кто с тобой? — спросил постовой.
— Это мои люди, — тоном командира промолвил Цыганчук.
— Сколько человек?
— Четверо мужчин и одна женщина.
— Про женщину должен предупреждать, а ну как словом согрешишь? — И уже вдогонку добавил: — Полковник ваш был. Приказал, чтобы ты его известил, как придешь. Он за бугром, на капе.
Надежда уже знала, что дядя Марко с его батальонами снова отозван на позиции. Теперь обязанности рабочих батальонов значительно расширились: днем они работали в цехах, а ночью выходили на подкрепление регулярных частей. И присутствие дяди в этом районе, рядом со станцией, подбодрило Надежду.
Бригада спустилась на берег и по траншее добралась до насосной. Когда-то чистенькая и опрятная насосная станция — Надежда всегда любила ее легкий шум над водой, особенно в тихие ночи, — теперь торчала на скале темная и мертвая. И Днепр раскинулся перед нею черный и неживой, лишь где-то в темноте между камнями чуть слышно журчала вода.
Ощупью обошли станцию, пробрались внутрь, наскоро проверили, целы ли моторы, и бесшумно на канатах, подобно альпинистам, спустились под скалу к водоприемнику. Спускались осторожно, без света, без малейшего шороха, чтобы не привлечь внимания немцев.
Враг был совсем близко. Он притаился на противоположном берегу, и его молчание действовало угнетающе. В эти минуты Надежда впервые ощутила то, что всегда чувствуют фронтовики, когда позиции противника неожиданно замолкают. Казалось, было бы значительно спокойнее, если бы стреляли: знал хотя бы, где враг, а так создавалось впечатление, что он уже прорвался в тыл.
Надежда спустилась под кручу и с ужасом увидела, как далеко от станции отошла вода. Храповики оказались на сухом месте и висели в воздухе. Теперь для пуска станции нужно было на воде строить дополнительный плавучий насос. Такую работу и в мирных условиях выполнить нелегко, а сейчас, под обстрелом, на глазах у врага, казалось совершенно невозможным.