— Стучи! Грюкай! — носился между клетями разгоряченный обер-мастер. — Грюкай, не прислушивайся! — кричал он уже охрипшим голосом и, бросаясь в ту сторону, где рвались мины, сам что было силы — одной рукой, ибо вторая еще плохо действовала, — неистово гремел ключом, чтобы хоть как-то приглушить грохот взрывов.
Надежда слышала о создании штурмового отряда — об этом сразу стало известно и на берегу, знала она, что Жадан и дядя Марко подбирали добровольцев исключительно из коммунистов, и прежде всего из тех, которые не имели маленьких детей. Но когда она к вечеру пришла на завод и забежала в прокатный цех договориться с дядей о доставке насосов, не поверила своим глазам: цех был уже переполнен. Вслед за добровольцами спасать цех пришли не только прокатчики, но и дорожники, и мартеновцы.
Надежда оцепенела, увидев вверху, на кране, инженера Страшка, того самого Страшка, которого Стороженко пытался даже уволить с завода как человека, не внушающего доверия, подозрительного. Но больше всего Надежду удивило не то, что любезный «золотко» оказался среди добровольцев. Ее удивила и прямо-таки напугала отвага, с которой он, руководя демонтажем мостового крана, под самым потолком, словно бесшабашный лихач, без всяких предохранительных средств висел головой вниз на канате и подводил трос под станину мотора.
Такелажник испуганно махал ему, очевидно, предостерегал — в таком грохоте их голосов совсем не было слышно, а он в свою очередь грозил кулаком такелажнику, требуя, чтобы тот подвинулся ближе, и, наверное, при этом заикался от возбуждения.
— Куда тебя черт понес! — забеспокоился внизу Морозов и изо всех сил крикнул в жестяной рупор: — Назад!
Морозов, конечно, не узнал инженера Страшка. Он бы ни за что не поверил, что там, под фермой, бесстрашно свисал сам руководитель техники безопасности — гроза лихачей, который еще недавно лишь за одно появление на ферме без пояса штрафовал, а за такое уж наверняка отдал бы под суд. И, торопясь куда-то, Морозов крикнул вверх:
— Ох, нет на тебя Страшка!
На рукаве своего соседа Надежда заметила траурную повязку, и у нее больно защемило сердце. Хотя Надежда в эти дни и избегала встречи с ним, чтобы не проговориться о гибели Килины Макаровны, трагедия женщин-окопниц стала уже известной. Гибель жены изменила Страшка до неузнаваемости, он исхудал, почернел и, по давнему обычаю, нигде, даже в этом бушующем аду, не снимал знака траура.
Надежда увидела за рольгангами и другого своего соседа — долговязого Тихона, мужа Крихточки. «А ведь и его считали аполитичным», — вспомнила она мнение Лебедя.
Тихон еще издали подал ей знак рукой. Очевидно, он уже давно ждал случая, чтобы расспросить о жене, и сейчас, как всегда, слегка кланяясь, будто заранее просил извинения, пошел через переходный мостик ей навстречу.
Надежде теперь уже не было необходимости скрывать от Тихона горькую весть: ему и без того уже было известно, где его жена. Теперь его, наверное, интересовали подробности, ведь Надежда сама видела все. И Надежде захотелось утешить своего соседа, тем более что Крихточка была жива. Ей хотелось высказать ему восхищение мужеством жены. И Надежда уже побежала навстречу Тихону, но в этот момент между ними с грохотом поднялась огромная туча, и Надежда инстинктивно свернула в другую сторону, куда стремглав бросился Чистогоров.
Она еще не знала, почему Чистогоров так испуганно кинулся туда, но предчувствие уже подсказывало ей, что случилось что-то недоброе с дядей. И в самом деле — Марко Иванович оказался в туче, образовавшейся от взрыва. Полчаса назад совсем обессилевший обер-мастер попросил Чистогорова подменить его, пока он хоть немножечко вздремнет, так как в ночь ему снова предстояло идти на позиции. Ноги уже были не в состоянии донести его к подвалу, куда по очереди на короткое время спускались для передышки изнуренные люди, и он, лишь немного отойдя к стене, свалился на кучу шлака. Свалился и в следующий миг уже ничего не слышал. Никакой грохот для него не существовал. Чистогоров попробовал было перетащить товарища в более безопасное место, но, как ни тормошил его, тот лишь бормотал сквозь сон: «Не мешай». Даже когда воздушная волна от взорвавшегося снаряда разметала начисто гору шлака, на которой лежал Марко Иванович, и его почти совсем засыпало, он только сплюнул чернотой и снова сквозь сон выругался: «Вот мания! Не мешай, говорю».
Пока Надежда в тревоге хлопотала возле дяди, проверяя, не ранен ли он, пока поднимала его на ноги, Тихона не стало. Осколок попал ему прямо в сердце, и он как взбирался по ступенькам на мостик навстречу Надежде, так там и сел. Когда к нему подбежали, он совсем не походил на мертвого: слесарь сидел, прислонившись спиной к перилам, и как будто отдыхал. Смерть ничего не изменила в выражении его лица и даже не исказила его застенчивую улыбку, желтоватые глаза остались открытыми, не утратив того же виноватого выражения.