Компания быстро нашла общий язык. Объединяло их молодые и пытливые умы, повальное в то время увлечение - эзотерикой. Многие из прогрессивных студентов тогда почитывали Карлоса Кастанеду и Лобсанга Рампу, но дальше каких-то простейших умозаключений у них это не заходило.
Великие идеи просвещенных мужей разжижались в пространстве студгородка до состояния прозрачного облачка, не получая достойного воплощения в суровой студенческой реальности. Где причиной была загруженность учебой, где непонимание окружающих, а где и просто - бытовое пьянство, необходимость которого, подкреплялась этими же вечными истинами.
Но, территория сознания в комнате №46, получила своих преданных адептов. Из старого двух кассетного «Маяка», полученного в прокатное наследство от выбывших пятикурсников, постоянно звучали странные звуки инди-музыки или более понятные простому обывателю мелодии Френка Заппы и Бьорк.
Бывалый «Маяк», переходил из комнаты в комнату, от одного владельца к другому, не посещая при этом физически пункт проката. Вместо него там, в Шампанском переулке, появлялись два человека и просто переоформляли арендатора данной бытовой техники, с одного собственника на другого. Дело в том, что двух кассетная гордость советского радиопрома имела совершенно не респектабельный вид.
Без верхней крышки, с оторванными кассетодержателями и вдавленными за лицевой корпус кнопками управления, он и дальше каким-то чудом выдавал с подоконника в расставленные по шкафам колонки нужные децибелы. Бабушка из окошка проката, видимо тоже, что-то подобное чувствовала и ничего лишнего не спрашивала.
Обычное состояние слушателей своего и соседского внутреннего голоса из 46-й, можно было выразить примерно так: тихонакуренный, самиздат читающий. Если переложить их бытовую атмосферность на рок музыку, то возникает аналогия с арт-группой того времени - «Стук бамбука в ХI часов». Старый «Маяк» частенько завывал хитом того времени – «Лошадь моей жизни», в исполнении ижевских музыкантов.
В приоткрытую дверь 46-й комнаты, номера кстати на которой не было, остался только оттиск, заглянул худой светловолосый парень.
- Эй! Воины, вы там? – спросил он.
Вопрошавшим был херсонский Шурик, впоследствии получивший прозвище – «Шея», следуя традиции студенческой идентификации всех и вся. Так его сразу прозвали одногрупники, на второй день после поселения.
Шура совсем не рассчитал свои силы, празднуя первый день самостоятельной жизни в общежитии и соответственно к ночи слег лицом в ведро для мытья полов. Заботливые соседи по комнате приподняли того, усадили в кровать, подставили стул с подушкой ему под грудь, при этом точно рассчитав направление открытого рта Шурика в сторону стоящего перед ним ведра.
Случайно входящие в комнату новые люди видели одну и ту же картину до самого утра: изогнутое тело человека, полулежащее на стуле, с опущенными руками к полу. Причем худость и высокий рост парня, в такой позиции, делали его каким-то однотипным, напоминая в полумраке одну большую, длинную шею. Ряд ярко выраженных позвонков, возникающих из темноты спортивных штанов, огибая подушку на стуле, заканчивался в светлых волосах над ведром. При яркой августовской луне, ассоциация была стопроцентной.
- Я тут одну кассетку добыл, интересную, Рома «Фиш» дал. Банда «Нирвана» называется, концерт – Bleach, короче как отбеливатель по-нашему переводится, - шагнув в комнату, продолжил Шурик.
Его встретили два полностью обездвиженных человеческих тела. Сквозь плотный дым от зажженных сигарет, на вошедшего отреагировали, только глаза лежащих индивидов. Два карих Саши «Ташкента» и два стеклянно-серых Димы «Фила». Оба студента, вытянувшись во весь рост и закинув ноги на быльца своих кроватей, лежали и читали книги.
Саша стал «Ташкентом», по связи со своим местом отбытия на учебу, столицей Узбекистана – Ташкентом. Он не был узбеком, просто проживал там со своими родителями, проходившими военную службу в этой азиатской республике.
Дима «Фил», в этой компании был единственным поступившим в университет после службы в армии. Погранзастава в Таджикистане, добавила очень много нового белорусскому парню за два года службы.
Не высокий, с резкими чертами лица и темным почти ровным карэ на голове, Дима чем-то напоминал робота Вертера из известного фильма об Алисе и каком-то там еще миелофоне. «Фил» сокращенное – философ. Так Диму прозвали за его длинные и заумные словесные тексты и иногда полностью отстраненный (почти стеклянный) взгляд.
Литература в руках у жителей 46-й комнаты так же была схожа: в трактатах индийской «Упанишады» завис взгляд «Фила», а «Ташкент» познавал новые мудрости от Марии Деви Христос из «Белого Братства».
Первым пошевелился Дима. Он, молча встал, подошел к «Маяку», достал от туда кассету с ободранной этикеткой и положил ее в тумбочку рядом. Потом повернулся к Шурику «Шее» и протянул руку за вновь принесенным носителем музыкальных записей. Щелчок кнопки, тихий гул пассика из-под открытой крышки магнитофона, и фраза от «Фила», впоследствии ставшая классикой студенческого слэнга: