– Спасибо за машину.
– Черт знает что творится с этим Евровидением.
Я молчу.
– Перекур?
– Давай, – соглашаюсь я.
Мы выходим в коридор, который ведет к мусоросборнику. Там строго запрещено курить, но, естественно, все там курят.
Вдоль стен стоят сложенные картонные коробки, к стене прислонена тележка.
– Хочешь?
Ольга достает из кармана пачку сигарет. Я качаю головой.
– Нет, спасибо.
Она удивленно смотрит на меня своими большими, блестящими, как стекляшки, глазами, потом нагибается и проводит пальцем по моей щеке.
– Вот дерьмо, Эмма, что с тобой произошло?
– Я упала в кусты.
На лице у нее сомнение.
– Это он сделал? Твой парень? Он тебя избил? Ты должна заявить в полицию.
– Никто меня не бил. Я за ним проследила. Я знаю, где он живет…
Я начинаю заикаться, предательские рыдания подступают к горлу. Ольга легонько сжимает мою руку, и я чувствую ее длинные ногти.
– Что случилось, Эмма? Расскажи мне. Тебе будет легче.
– Он живет в большом доме в Юрсхольме… с другой женщиной. Он с самого начала меня обманывал. Говорил, что нельзя никому рассказывать о наших отношениях, потому что это может навредить его работе. Вот почему никто не должен был видеть нас вместе. Но он лгал, причина была совсем не в этом. У него уже есть девушка, понимаешь? Это безумие какое-то… И я вспомнила, что ты говорила, что он психопат и хочет мне навредить, и теперь я не знаю, что мне делать. Он разрушил мою жизнь, и я сама позволила ему это сделать.
Ольга вздыхает и опирается на бетонную стену. Смотрит на пыльную люминесцентную лампу на потолке. Пол вибрирует под ногами от проходящего где-то под землей поезда метро. Пахнет влажным бетоном и плесенью.
– Эмма, – говорит она и медленно выдыхает дым. Облачко дыма поднимается к потолку и там рассеивается, – тебе нужно его забыть. Выкинуть из головы. Ты помешалась на нем, это ненормально. И если он этого добивался, то ему действительно удалось.
– Забыть?
– Да, забыть и жить дальше. Не позволять ему и впредь тратить тебе жизнь.
– Портить мне жизнь.
Ольга игнорирует мое замечание.
– Забей на него. Найди другого. Он тебя недостоин. Живи дальше.
– Я не могу, – едва слышно говорю я.
Раздается хлопок двери, холодный ветер бьет по ногам. Кто-то идет. Ольга тушит сигарету об стену. Окурок оставляет черную отметину на стене рядом с сотнями других.
– Почему не можешь? – строго спрашивает она.
– Потому что он… бросил меня… и забрал мои деньги, и моего кота, и…
– Ты уверена, что он забрал кота?
– Нет, но…
– И он ведь не давал тебе расписки, так?
– Конечно, нет. Кто берет расписку с собственного парня?
– Тогда ты ничего не сможешь доказать. Ты сама виновата.
Мне неприятно все это слышать. Ольга бывает такой жестокой, такой бесчувственной. Не заметив мою реакцию, Ольга что-то обдумывает. Шаги приближаются. Ольгу осеняет:
– Может, подашь на него в суд?
– Подам в суд? За что?
– Придумай что-нибудь.
Открывается дверь, и появляется Манур. Темные волосы собраны в пучок сверху, глаза жирно подведены черным карандашом. С такой прической она похожа на гейшу.
– Вы же знаете, что здесь нельзя курить?
– Кто бы говорил, – бормочет Ольга.
– Выходите. Это против правил – уходить на перерыв одновременно, когда я одна в магазине.
Не дожидаясь ответа, она разворачивается и уходит. Тяжелая металлическая дверь захлопывается с сопящим звуком.
– Она совсем как Бьёрне, – фыркает Ольга.
– Что случилось с твоим отцом?
Мы с Йеспером идем вдоль моря в парке Тантолунден. Это был один из тех редких случаев, когда мы были вдвоем на публике. Но в такую прекрасную погоду мы просто не могли сидеть в его квартире на Капельгрэнд.
– Он умер.
– Это я понял, но как это произошло? Сколько тебе было лет?
– Пятнадцать.
– Сложный возраст.
Я задумалась. Чем пятнадцать сложнее двенадцати или восемнадцати? Или он это сказал только из вежливости?
– Может быть.
– Он болел?
Йеспер остановился около дачи. Весь участок был засажен разноцветными пеларгониями и уставлен фарфоровыми фигурками.
К нам подбежала крошечная собачка и начала оглушительно лаять.
– Он повесился.
– Боже мой, Эмма! Почему ты ничего не рассказывала?
– Ты не спрашивал.
– Ты должна была сказать.
Он притянул меня к себе и сжал в объятьях.
– Что бы это изменило?
– Наверное, ничего, но я мог бы тебе помочь. Поддержать.
– Поддержать?
Я не хотела вкладывать иронию в эти слова, это вышло само собой.
Мысль о том, что он, не желавший, чтобы нас даже видели вместе в городе, мог бы в чем-то поддержать меня, была абсурдной. Но Йеспер не уловил иронии. Он поцеловал меня и взял за руку.