Я смотрю на Ханне. У нее очень спокойный вид. Она сидит у окна с лампой в виде свечей адвента, и выражение лица у нее расслабленное. Она не выглядит больной, думаю я, вспоминая исхудавшее тело матери, боровшейся с раком.
– Предположим, что Орре убил Эмму Буман, – говорит Манфред, выпрямляясь, отчего жилет на животе натягивается, – но как он тогда оказался в ящике?
В комнате стоит тишина.
– Может, спрятался? – предполагает Санчес. – В состоянии аффекта бежал с места преступления, растерялся, увидев прохожих, и спрятался в ящике. А потом…
Она замолкает. Тишину нарушает только шум вентиляционной системы.
На часах восемь. Большинство коллег ушли домой. Только один следователь сидит за компьютером, поглощенный работой. За окном светятся окна окрестных домов.
– Согласно нашей теории, Орре убивает Эмму Буман, отрезает ей голову, сует спички под веки, убегает с места преступления без кошелька, мобильного и теплой одежды, бросив свою коллекцию использованного нижнего белья, а потом ложится в ящик с песком, чтобы умереть. Прекрасная версия убийства готова. Кто позвонит прокурору?
Санчес вздыхает.
– Зачем издеваться? Я не говорила, что так и было. Я только пытаюсь выстроить ход событий в соответствии с уликами.
– Но у нас нет никаких улик. Мы не знаем имя жертвы. Мы не знаем, что там произошло. Или ты знаешь?
Санчес сжимает губы, скрещивает руки на груди, моргает. Кажется, что она сейчас заплачет. Мне ее жаль. Все работают в крайнем напряжении, и Санчес делает то, что может. Она старается изо всех сил, такой у нее характер. По-другому она не может. Как говорится, собака всегда останется собакой, Санчес останется Санчес. Но она на верном пути. Из нее получится прекрасный следователь. Наверно, это и раздражает Манфреда.
– Знаешь что, Манфред, я не намерена это терпеть, – говорит она. – А сейчас мне надо идти. Я еду в Сольну поговорить с ортодонтом. Свяжитесь со мной, если будут новости.
С этими словами она разворачивается и выходит из комнаты. Из коридора доносится разъяренный стук каблуков.
– Нельзя было без этого обойтись? – спрашиваю я Манфреда.
– Черт побери, Линдгрен, ты же тоже не веришь в эту версию?
– Она старается.
Манфред качает головой.
– Одного старания мало.
Он поднимается, тянется за пиджаком, висящим на спинке стула, и говорит:
– Мне надо домой. Успокоить Афсанех. Позвони, если что-нибудь еще произойдет. Я вернусь часа через два.
Он уходит, оставив нас наедине с Ханне. Она смотрит на меня.
– Что? – спрашиваю я.
– Ничего. Мне только интересно, у вас здесь всегда все так происходит?
Я пожимаю плечами.
– Тут у нас не школа хороших манер.
Я вижу улыбку в уголках губ. Мы молчим. Лампа на потолке мигает. Ханне закрывает глаза, которым больно от яркого искусственного света. Она выглядит сейчас очень старой и усталой. Годы берут свое.
– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я.
Ханне открывает глаза и хихикает. И теперь она снова похожа на подростка. Только подростки так закатывают глаза и глупо хихикают.
– Не смеши меня. Я хорошо себя чувствую.
– Я думал о том, что ты сказала…
– Не волнуйся за меня. Это расследование я переживу.
И внезапно я чувствую, что не в силах сдержать свои чувства. Осознание, как много она для меня значит, как удар грома посреди ясного неба. Ханне единственная женщина, с которой я хотел быть, она для меня важнее всего на свете. Как я раньше этого не понял? Но после того, как она сказала, что больна, я осознал, что времени у нас мало. Время сжалось до недель, дней, мгновений, и они скоро закончатся.
– Я люблю тебя, Ханне, – говорю я, и в тот момент, как с моих губ срываются эти слова, я понимаю, что говорю правду. Впервые в жизни я действительно испытываю это чувство.
У Ханне предательски блестят глаза.
– Но, Петер, ты не можешь этого знать. Мы не виделись десять лет.
– Нет, могу. Я любил тебя уже тогда, просто я был дураком и не понимал этого.
Одинокая слеза стекает у нее по лицу, но Ханне не пытается ее смахнуть.
– Это уже не важно, – шепчет она, опуская взгляд на руки, сложенные на коленях. – Я больна, мы не можем быть вместе.
– Мне плевать на то, что ты больна. Я могу о тебе позаботиться. Я о тебе позабочусь!
Она смотрит на меня.
– Поверь мне. Ты этого не хочешь.
Стук клавишей в дальнем углу участка прекратился. Полицейский встает, надевает кожаную куртку, гасит настольную лампу и выходит из комнаты.
– Нет, хочу.
Ханне вздыхает, поднимает глаза к потолку. В ярком свете ламп кожа у нее под глазами кажется совсем прозрачной, как брюшко у рыбы. Видно каждую синюю жилку.