Саргылану поразила слаженная работа конвейера. Она успела заметить, что каждая операция требовала определенного времени: одна выполнялась быстрее, другая медленнее, но никто не стоял без дела и ни одна пара обуви не оставалась необработанной. Как будто все эти машины составляли один безупречно слаженный механизм, и не десятки людей, а кто-то один многорукий разумно и уверенно управлял этим механизмом.
На такую красивую работу можно было смотреть без конца!
Егор Иванович уже дважды напоминал — пора двигаться дальше: ему не терпелось показать свой цех, но Саргылана, словно завороженная, смотрела на ровно плывущую ленту и не двигалась с места.
А лента плыла и плыла…
И вдруг все нарушилось. Размеренно стрекотавшая машина словно захлебнулась и смолкла. Рабочий в сиреневой майке озабоченно оглянулся на непрерывный наплывающий поток обуви и склонился к машине. Высокий парень в синем комбинезоне с расшитой тюбетейкой на густых светлых волосах — потом Саргылана узнала, что это дежурный монтер, — быстро подошел к остановившейся машине и тоже склонился над ней. Сапоги продолжали передвигаться по конвейеру, но теперь работали только машины, расположенные до рабочего в сиреневой майке. Все машины, стоящие дальше, молчали.
— Остановите конвейер! — донесся откуда-то издалека голос Тани, и лента остановилась.
Саргылана огорчилась до глубины души. Стало обидно, что она не может ничем помочь, а ей так хотелось, чтобы лента быстрее ожила и притихшие машины снова весело заговорили.
Незаметно она подошла почти вплотную к месту происшествия. Рабочий в сиреневой майке и высокий монтер в расшитой тюбетейке возились около машины.
«Какая это ответственная, важная специальность — исправлять машины, лечить их, как врач лечит больного человека, — подумала Саргылана. — Если бы я могла когда-нибудь этому научиться!»
Она с уважением смотрела на высокого монтера и была уверена, что он быстро исправит машину. Уверена, потому что ей этого хотелось. Но минута шла за минутой, а машина не оживала.
Кто-то довольно грубо отодвинул Саргылану в сторону. Она оглянулась. Невысокий смуглый юноша окинул ее быстрым взглядом блестящих темных глаз. Видно было, что он очень торопится к машине, но, встретив взгляд Саргыланы, невольно задержался на какое-то мгновение, затем резко повернулся, машинально приглаживая прямые черные волосы.
Хотя внимание Саргыланы было приковано к машине, она заметила красивое лицо юноши. Сейчас он был озабочен, но насупленные брови не портили его, как не портил и зарубцевавшийся шрам, наискось пересекавший левую щеку.
«Фронтовик, — подумала Саргылана, — а мне показался таким молодым».
Темноволосый юноша со шрамом на левой щеке, несмотря на его молодость, был, очевидно, каким-то начальником. Выслушав высокого монтера, он покачал головой и отдал какое-то распоряжение. Монтер ушел и вскоре вернулся с небольшой металлической деталью в руках. Юноша со шрамом, нетерпеливо поджидавший его, взял деталь и повернулся к машине. Что он делал, Саргылане не было видно, но прошло не больше минуты — склоненная над машиной темноволосая голова поднялась, и, весело блеснув глазами, юноша отрывисто бросил рабочему в сиреневой майке:
— Включай!
Тот повернул ручку рубильника, взял в руки сапоги с неподвижного конвейера, нажал пусковую педаль, и машина заработала.
— Пускайте конвейер! — крикнул юноша, и лента снова поплыла, убегая от шумливых машин.
Егор Иванович вернулся домой поздно вечером. Сегодня в Доме партийного просвещения лектор из Москвы читал лекцию о международном положении. Старик проявлял живейший интерес к вопросам большой политики, и Таня каждый раз собственноручно вручала ему билет.
Егор Иванович с удовольствием взял билет, хотя и почувствовал что-то вроде угрызения совести: он пообещал Саргылане сходить с ней в театр. Но потом Егор Иванович рассудил, что московский лектор уедет, а театр останется. Саргылана с ним согласилась, но в глубине души была огорчена. Ей очень хотелось побывать в театре, и она уже достала из чемодана и тщательно отгладила свое любимое платье, синее с белым горошком.
Саргылана была серьезная девушка, но это не мешало ей любить все красивое и изящное. Она знала, что красива, и не считала предосудительным заботиться о своей внешности. Ей хотелось быть привлекательной. Оставшись одна, она могла повертеться перед зеркалом, примеряя новое платье или выбирая, какие ленты заплести в темные тяжелые косы, и если бы кто понаблюдал в это время за ней со стороны, то, наверное, ошибся бы в своих выводах.