Доставлять детям радость, даже такую маленькую, было для Андрея искренним удовольствием.
«Видно, старею, к детишкам тянет, — подумал Андрей, и тут же промелькнуло: — А своих-то нет… Да».
Таня упрекнула Андрея:
— В обиде я на вас, Андрей Николаевич. Весь пирог засушила, вас ожидавши. Понадеялась на вашу аккуратность. К семи обещали.
— Полно тебе, Татьяна, — широко улыбаясь, возразил Василий, — не в пироге суть.
— А в чем же? — лукаво спросила Таня.
— В посудине, — подмигнул Василий, кивая на бутылки.
— И даже не в этом, Василий Михайлович, — тоже улыбаясь, сказал Андрей, — в дружбе нашей, в душевном разговоре.
— А оно, — снова подмигнул Василий, — душевному разговору не препятствует.
— Ох, философ ты мой, — сказала Таня и поспешила на кухню.
Пирог, даже и слегка переспелый, был отменно хорош. Под пирог выпили за возвращение с победой.
Дети уже давно спали. Давно уже опустела бутылка, а Василий все рассказывал. И слушая его, и Андрей и Таня вспоминали скупые сводки Информбюро, волнующие сообщения «В последний час», торжественные приказы Верховного Главнокомандующего.
Большой и трудный путь прошел Василий. После тяжелого ранения под Воронежем долго лежал он в госпитале. Был при смерти, но выжил на удивление врачам. Успел вернуться в полк за неделю до Орловско-Курской битвы. Форсировал Днепр, освобождал Киев. Закончил войну в Праге.
— Наш корпус последним отвоевался. К началу я немного запоздал, — усмехнулся Василий, — но зато воевал до последнего дня, можно сказать, часа… А вот друг мой самый близкий… Саша Горлов, тоже сибиряк, шахтер черемховский… в последнем бою погиб. Часу ему и не хватило…
Василий помолчал, охваченный воспоминаниями.
— В тот же день, еще не похоронили его, письмо пришло ему. Мне передали — ответ написать. От невесты письмо. Невеста у него была, тоже в армии служила. Крепко любил он ее, много мне о ней рассказывал. Тоже сибирячка. Ольгой звали…
Андрей вздрогнул и, стараясь не встретиться глазами с Таней, спросил Василия:
— А фамилию ее… помните?
— Не было фамилии в письме… и адреса тоже. Он-то ведь знал, к чему было ей писать. Так и не ответил я на это письмо…
— Многие не вернулись, — вздохнула Таня.
Андрей взглянул на нее и вспомнил, как провожали они в армию Василия. Вспомнил пристань, заполненную людьми, белый пароход, прижавшийся к самому дебаркадеру. Вспомнил высокого, плотного, напыщенного Петухова, Петляева, стоявшего в самом хвосте колонны с озабоченным видом… Их он уже никогда не увидит… Вспомнил и других, ушедших из дружной заводской семьи… Хорошего товарища, друга, лучшего своего помощника Александра Тихоновича Лугового, замечательного умельца Кузьму Никитича… Эти живы. Война пощадила их… но тоже не вернутся. В другие места, далеко от Приленска, послала их партия…
— А Седельников так и ушел от фронта? — спросил Василий.
— Седельников? — нахмурился Андрей. — Вот уж этого подлеца и вспоминать не хотелось. Это была примечательная семейка, батя его раскрылся в самом начале войны.
— Это я знаю, Татьяна рассказывала. А вот Михаил куда исчез?
— Трудно сказать. Работал он в Северном порту. Когда Артемия арестовали, Чебутыркин рассказал мне, кто испортил сто двадцать восьмую партию.
— Кто же? — с интересом спросил Василий. — Эту историю я хорошо помню. Много шуму было. Ты мне про это ничего не рассказывала, — обернулся он к жене.
— Сама первый раз слышу, — удивилась Таня.
— Верно, — подтвердил Андрей. — Кроме меня, никто на заводе об этом признании Чебутыркина не знает. Кожи испортил Мишка Седельников.
— И вы промолчали! — воскликнула Таня.
— Нет, почему же, — улыбнулся Андрей. — Куда следует сообщил. Михаила стали разыскивать, но не нашли. Он еще до этого скрылся из Северного порта.
— Да, семейка! — Василий поморщился, — И вспоминать о такой нечисти неохота. Падаль!..
— Ну, мужики, заболталась я с вами, — спохватилась Таня. — Можно чай подавать или?.. — она взглянула на мужа.
— Еще по одной? — спросил Василий и потянулся к непочатой бутылке.