Взглянув на их оживленные лица, каждый решил бы: разговаривают они о том, что так свойственно молодости и весне, и, подумав так, ошибся бы.
Они продолжали начатый еще в цехе спор о конвейере.
— Ты же просто так споришь, Ланка, — смеясь, говорила Лена, — тебе просто хочется постоять и поговорить. Ведь ты не глупая, хорошо понимаешь, какая замечательная вещь конвейер.
— Это даже и глупый понимает, — усмехнулась Саргылана.
— А ты споришь!
Но переубедить Саргылану было не так легко.
— Почему ты прямо не отвечаешь? — наступала она. — Ты можешь затянуть больше ботинок, чем подает тебе сейчас конвейер? Ну, говори!
— Я могу, а вся бригада без конвейера сделает меньше.
— Опять свое. Чтобы вся бригада сделала больше, ты должна сделать меньше?
Такой оборот озадачил Лену.
— Почему меньше? — возразила она, но уже далеко не так уверенно. — И вся бригада будет давать больше. Конечно, будет.
— Хорошо, будет, — согласилась Саргылана. — А сейчас, скажем, завтра, сумеешь ты сделать больше, чем сегодня? Сумеешь? — и она улыбнулась, насмешливо прищурив большие глаза.
Это задело Лену.
— Я-то сумею, — она по-озорному встряхнула светлыми локонами. — Прибавь на конвейере обороты, и посмотрим: сумею или нет.
— Прибавь. Ты бригадир — скажи Матрене Михайловне, она распорядится.
— Да ну тебя к лешему! — уже начала сердиться Лена. — Прибавь! Сама знаешь, что нельзя прибавить.
Саргылана торжествующе посмотрела на нее и снова улыбнулась.
— Наконец призналась. Выходит, кто мало делает, того конвейер торопит, — это хорошо. А кто много делает, тому конвейер мешает, — это плохо.
— И выходит, — теперь уже Лена улыбнулась иронически, — конвейер не нужен? Так?
— Нет, — серьезно сказала Саргылана, — надо так придумать, чтобы конвейер никому не мешал.
— Уж не ты ли придумаешь, — усмехнулась Лена и тут же спохватилась: нехорошо обижать подругу.
Но Саргылана не обиделась. Она внимательно посмотрела на Лену, как будто видела ее впервые, помолчала и спокойно сказала:
— Может быть, я, может быть, ты, может быть, кто другой, но обязательно придумает, потому что это нужно.
…Наконец наступил и день отъезда.
Поезд уходил вечером. В этот день Саргылана не работала. С утра она ходила по фабрике, обошла все корпуса и в своем цехе (так она мысленно называла третий рантовый) обошла все три потока, постояла около каждой машины.
Вся бригада явилась к отходу поезда. И даже Коля. Теперь Настя уже не сердилась. Простились по-хорошему. Девчата все перецеловались. Саргылана никогда не думала, что так грустно будет расставаться с новыми подругами.
— Пиши, Лана! Не забывай нас! Прямо на фабрику пиши! — наперебой твердили девчата.
Саргылана стояла притихшая, необычно растерянная и, улыбаясь, качала головой.
Когда, после свистка главного, проводник попросил заходить в вагон, Саргылана, уже поднявшаяся на подножку, нагнулась к стоящей рядом Лене и сказала ей на ухо:
— А мне Матрена Михайловна сказала, она тоже давно думает о конвейере.
Глава восьмая
Первая же строка ошеломила Андрея.
«22 мая, Приленск».
Она была в Приленске… Он опоздал всего на два дня…
Передав ему письмо, Таня сразу ушла. А он, взволнованный, не обратил даже внимания, что конверт без почтового штемпеля.
Она была здесь… Это ее письмо…
В дверь кабинета постучали, сперва тихо, второй раз посильнее. Потом дверь открылась. Андрей взглянул на вошедшего невидящими глазами — кажется, кто-то из бухгалтерии, лица он не узнал — и нетерпеливо махнул рукой.
Письмо было очень короткое. Андрей в несколько секунд пробежал его и сперва даже не понял. Краткость письма поразила, и в бурно захватившее его чувство радости, радости огромной, переполнившей все существо и заставившей забыть обо всем на свете, вкралась почти подсознательная, едва заметная трещинка не то обиды, не то разочарования.
Ему хотелось, хотелось искренне, от всей души услышать в письме голос ее сердца, который бы открыто и прямо откликнулся на его выстраданные долгой разлукой думы и надежды.
А письмо было сдержанным.
И только когда Андрей второй раз медленно, вдумываясь в каждое слово, прочел письмо, он понял свою ошибку.
«Здравствуйте, Андрей Николаевич! Не знаю, хорошо ли делаю, что пишу это письмо. Может быть, лучше было промолчать, если уж не пришлось вас увидеть. Мне сказали, что вы несколько лет никуда не выезжали из Приленска, а я вот вас не сумела застать. Мне хотелось вас увидеть, хотя и не легко было решиться на встречу. В это лето я могла ехать на Волгу. Там ближе к большому делу. Но поехала в Приленск. Приводила сама себе разные доводы, но, вероятно, поехала, чтобы увидеть вас. Если вы тоже хотите меня видеть, дайте мне знать — я приеду. Думаю, что смогу это сделать. Только, в память нашей прежней дружбы, прошу вас, будьте искренни — не играйте этим.