— До чего же ты непонятлив, Андрюша, — прошептал Андрей и долго молча сидел, снова и снова перечитывая строки, принесшие ему счастье. — Она мне всю душу раскрыла, а я… Толстокожий… Родная моя Оля!..
И он почувствовал такую радость, так явственно ощутил переполнившее душу счастье, что войди к нему в эту минуту Ольга, это только подтвердило бы ощущение счастья, но уже не могло бы усилить его.
Сильное горе сковывает душу человека, заставляет его замкнуться в себе. Радость рвется наружу, и ищет человек друга, товарища, с кем поделиться плещущей через край радостью, переполнившим сердце счастьем.
— Пойду к Парамоновым, — Андрей встал из-за стола, бережно перегнул пополам синий конверт и спрятал в нагрудный карман гимнастерки.
В это время в кабинет вошел Федя.
— Извини, Данилов, очень тороплюсь, — сказал Андрей и остановился, ожидая, что Федя повернется и выйдет.
Но Федя не уходил. Он так умоляюще взглянул на Андрея, это умоляющее выражение так не вязалось с его широкоскулым, смелым до дерзости лицом, что Андрей невольно улыбнулся и подумал:
«Куда я кинулся? Как будто за ней вдогонку. Сам обрадовался, а парня походя огорчил».
Он вернулся к столу и, указав Феде на стул, спросил:
— Какая беда стряслась?
Федя безошибочным чутьем определил, что директор в «подходящем» настроении. Он кинул быстрый с хитринкой взгляд на Андрея и весело ответил:
— Не надо беды, Андрей Николаевич!
— Ну, говори, зачем пришел. Выкладывай!
— Андрей Николаевич, — серьезно, почти торжественно начал Федя и встал со стула, на который только что успел усесться, — я пришел по поручению комитета комсомола.
— Слушаю, товарищ полпред.
— Вы не смейтесь, Андрей Николаевич, я верно говорю.
— Да говори же, слушаю.
— На складе есть провод.
— Ну? — Андрей снова улыбнулся.
— Гупер. Полтора квадрата, — уточнил Федя.
— Знаю. Дальше.
— Две тысячи метров.
— И это знаю. Дальше.
— А нам всего надо тысячу сто.
— Вам?
— Ну да, — Федя снова начал обиженно хмуриться. — Вы же говорили: как получим провод, так установим в пошивочном автоматическую сигнализацию. На комсомольском собрании обещали.
— Обещал, когда получим провод.
— Получили.
— Это не получили, а вырвали.
Но тут Андрей спохватился, что не совсем уместно разъяснять Феде разницу в этих понятиях, и, чтобы скрыть свой промах, проворчал что-то насчет кладовщика, «который позволяет каждому совать нос в неприкосновенный запас». Но из попытки рассердиться ничего не вышло. Не такое было сегодня у Андрея настроение.
— Тысячу сто, говоришь? — строго посмотрел он на Федю.
— Самое малое, Андрей Николаевич. Надо больше, да мы, когда снимали проводку в старом цехе, выбрали по кускам четыреста метров. А тысячу сто нового надо.
— Требование заготовил?
Федя широко ухмыльнулся и, как фокусник, одним взмахом достал из верхнего кармана спецовки бланк требования.
Андрей подписал и, возвращая Феде бланк, строго сказал:
— Получишь тысячу пятьсот. К чему новую проводку старым проводом портить?
— Дорогие друзья, — сказал Андрей, входя к Парамоновым. — У меня большая радость!
— Что, небось полугодовой план отхватили досрочно? — спросил Василий. — Так я что-то не видел вашего рапорта.
Он произнес слова так, что непонятно было, сказано это всерьез или в шутку, а сам кинул взгляд на Таню: она-то, наверное, знает в чем дело.
Таня, конечно, знала. Иначе отчего бы так просияло ее лицо.
— Ну, тут, как видно, я один ничего не знаю, — с напускной строгостью пробасил Василий.
— Нет, Татьяна Петровна тоже не знает… Она только… Ну, словом, она понимает. Она ведь, Василий Михайлович, всегда все понимает.
— Рассказывайте, Андрей Николаевич, рассказывайте. Я догадываюсь только. Да ведь бабьи догадки не всегда к месту.
— Ваши, Таня, всегда к месту.
— Как сойдутся, так сразу и комплименты друг другу говорят, — укоризненно произнес Василий. — Придется доложить в горкоме, что на заводе сплошная семейственность.