Шустрая Дуся Карпова хитро подмигивала.
— По машине ли?
И подруги понимающе переглядывались и смеялись, как будто им точно было известно, о ком соскучилась Саргылана. Наверно, понимали, что не может машина целиком заполнить девичье сердце.
Ах, кто бы знал, как они правы!
А вот кому надо бы знать, тот ничего но понимает. Эх, Федя! Ничего-то он не понимает. Ему в шутку сказали, а он… Если бы любил, не поверил бы разным глупым шуткам… Конечно, глупо все получилось… Сама тоже виновата. Сказать бы одно ласковое слово, пересилить свою обиду, и все было бы хорошо. Да ведь как же! Гордость в карман не спрячешь. Вот и догордилась, Федя второй день не подходит, когда по цеху идет, так по другой стороне конвейера, и головы даже не повернет. И не подойдет. Хоть и захочет подойти, все равно не подойдет. Тоже гордый… Наверно, думает, она первая окликнет. Нет, гордость на гордость. Обидно только, дружной работы теперь не будет. А ей так нужна его помощь. Всю дорогу думала: расскажу Феде, и будем вместе изобретать конвейер, такой, чтобы стахановцев не задерживал… Не вышло вместе…
Такие невеселые мысли одолевали Саргылану. И работала она поэтому хотя и по-прежнему старательно, но как-то машинально.
Таня раньше всех заметила подавленное состояние Саргыланы, но понять ничего не могла. Видно было, что девушка сама не своя, равнодушная и безучастная ко всему, а отчего — неизвестно.
Незадолго до конца смены остановилась лента конвейера. Таня стояла неподалеку от рабочего места Саргыланы и заметила, что та не всполошилась, не взволновалась, как обычно, а молча стояла около машины, даже не оглянулась. Таня встревоженная подошла к Саргылане.
— Что с тобой, Саргылана? Ты не больна? — участливо спросила Таня.
— Нет, я здорова, — ответила Саргылана, стараясь не встретиться глазами с Таней.
Таня молча коснулась ее плеча.
— Пойдем-ка, девонька, поговорим по душам.
Разговор по душам получился не сразу.
У Саргыланы было много той скромной гордости, которая не позволяет человеку докучать другим своими переживаниями и побуждает скрывать их от глаз окружающих.
Но Таню Саргылана почитала, как мать, а главное, чувствовала, что не любопытство, а забота о ней, Саргылане, побудила Таню начать этот разговор. И Саргылана рассказала, как обидел ее Федя, укорив московскими знакомствами.
— Только и всего, — улыбнулась Таня. — Да вы, я вижу, друг друга стоите. Один не пролей, другой не подтолкни.
Но Саргылана насупилась. Ей все происходящее совсем не казалось смешным.
— Татьяна Петровна, зря вы смеетесь. Мне обидно.
— Не буду, не хмурься! Я верю, что обидно, да стоит ли обижаться друг на друга по пустякам?
— Как вы говорите! — с упреком в голосе возразила Саргылана. — Разве пустяк? Он думает, я скрыла от него. Как смеет он так думать! Если бы я полюбила другого — сама бы сказала. Я никогда никого не обманываю. Как он смеет!
Побледневшая от волнения, с горящими глазами, Саргылана была так хороша, что Таня невольно залюбовалась ею.
«Ай, Федя! Не знаешь ты цены этой девке», — подумала она.
— Ну, вот что, — уже серьезно, почти строго сказала Таня, — упрямства, я вижу, у вас обоих хватит. И глупости тоже. Чем так куражиться, поговорите начистоту. Или стыдно друг другу в глаза посмотреть? Полюбуйтесь на них! Оба ходят кислые, белый свет им не мил, о работе думать некогда, одни страданья на уме. Да вы комсомольцы или кто?
— Я работаю так же, как всегда, — обиделась Саргылана.
— А надо работать лучше. Прежде ты всегда стремилась работать лучше… Насчет конвейера был у нас разговор?
— Был.
— А теперь скисла. Почему отступилась? Замах был хороший, дельный.
Саргылана ничего не отвечала. Трудно было сразу признаться, что и тут помехою размолвка с Федей.
Но Таня очень хорошо поняла ее вынужденное молчание.
— Хотела я свести вас вместе и стукнуть лбами, но думаю, без меня разберетесь. Дело это не мое, а ваше. А я даю вам обоим задание: подготовить вопрос о конвейере к занятию технического кружка. Надо привлечь к этому всех наших рационализаторов и изобретателей. Феде сама скажу. Понятно задание?
— Понятно.
— Можешь идти. И помни, что ты комсомолка, а не кисейная барышня.
После ухода Саргыланы Таня задумалась: «Вот это разговор по душам! Кажется, слишком строго… Но это на пользу. А вот с Федькой я не так поговорю. Я ему покажу страданье!»
Основное достоинство конвейера — строгий и точный, заданный заранее ритм работы, с течением времени, по мере того как все большее число рабочих осваивало, а затем и перекрывало технические нормы, — превращалось в свою противоположность.