Еремеев легкой, совсем не стариковской походкой вышел в гостиную.
Андрей почувствовал, Еремеев искренне рад тому, что сумел убедить его, и подумал, какое огромное сердце надо иметь человеку, чтобы так участливо вникать во все и большие и даже самые малые вопросы.
— Больше ко мне сегодня никто не придет, — сказал Еремеев, возвращаясь в кабинет, — так что уж ты поскучай с нами, стариками. Прошу к столу.
Но скучать Андрею не пришлось. Напротив, для него это был интереснейший вечер. Елизавета Юрьевна, узнав, что он родился в Приленске и что отец его политический ссыльный Николай Трофимович Перов, вспомнила, что слышала о нем от своего отца.
— Помнится, в бумагах отца есть письма Николая Трофимовича. Я поищу их для вас, — сказала она Андрею. — А может быть, я его и видела. К отцу часто приезжали политические из города.
Андрей, потерявший отца в раннем детстве, смутно помнил его и знал о нем только по рассказам матери. И вот перед ним человек, который видел его отца, может быть, разговаривал с ним… Это глубоко взволновало Андрея.
— Не пришлось твоему отцу дожить до революции, — вздохнул Василий Егорович, — а то повоевали бы вместе… Трудное было время, а вспомнить есть что. Видишь, какой я теперь штатский старичок, а ведь боевой парень был. Верно, Елизавета Юрьевна?
— Верно, верно, — подтвердила та, смеясь.
— Помню, после гражданской стали демобилизовывать. Никак не хотелось. И сейчас временами жалею. Может, был бы теперь генералом.
— Вы и так генерал, — сказал Андрей.
— Какой генерал, раз без погон, — махнул рукой Еремеев, и все рассмеялись.
После чая Андрей собрался уходить, но Еремеев снова пригласил его в кабинет.
— Не решили один вопрос. Кому передавать завод? Твое слово.
Вопрос застал Андрея врасплох.
— Не сумею сразу ответить, Василий Егорович.
— Да, — протянул Еремеев. — Выходит, поторопился я тебя хвалить. Люди все у тебя на виду, а ты говоришь: «не сумею».
— Вы думаете, из наших, заводских?
— А как же еще? В таком коллективе человека не найти. Зачем в лес дрова возить! Но раз ты скромничаешь, сам тебе назову, и не одного, а двух сразу. Парамоновы. Чего удивился? Богатая семья. Любого директором ставь. Подумай кого, Татьяну или Василия. Потом мне скажешь.
И когда Андрей был уже в дверях, Еремеев спросил:
— Сколько времени нужно для передачи дел?
— Немного, — ответил Андрей. — Дня три от силы.
— Три. Отлично. Подавай телеграмму в Москву: «Буду через неделю».
Никогда еще на техническом кружке не было так людно. В цеховой конторке, где обычно проводились занятия, места для собравшихся не хватило — перешли в красный уголок. Поэтому Саргылане пришлось докладывать со сцены, стоя за обтянутой красным сатином трибуной. Это ее несколько смущало, но все же сообщение она сделала обстоятельно.
— Выработка на конвейере у каждого рабочего повышается, — докладывала она и подкрепила свой вывод цифрами. — Это позволило ускорить движение ленты на потоке. Но у одной части рабочих, таких, как Коротков, Слепцов, Зеленцова…
— И Саргылана Ынныхарова, — вставила реплику Таня.
— …таких, как Коротков, Слепцов, Зеленцова, — повторила Саргылана, она не любила, когда ее перебивали, — выработка растет быстрее, у других медленнее. Конвейер приходится приспосабливать к тем, кто работает медленнее. А что делать стахановцам? У нас от каждой пары остаются секунды. И пропадают зря. Мы с Федей, с товарищем Даниловым, — поправилась она, и Андрей заметил, как заалели щеки Саргыланы, — проверили все это по секундомеру.
— В смену я обрабатываю девятьсот пар. На каждой паре теряю пять секунд. Всего четыре тысячи пятьсот секунд. Час с четвертью в смену. В месяц почти четыре рабочих дня!
Егор Иванович сидел на первой скамье, рядом с Андреем.
— Умница твоя Саргылана, — сказал Андрей старику.
— Умная, — согласился Егор Иванович, а сам подумал: «Хотела с завода уходить, стрекоза. Теперь не уйдет».