— Пока будешь обедать, исправлю, — оказал он Наде и остался в цехе.
Он разобрал головку машины, прочистил и смазал детали и, уже заканчивая сборку, увидел перед собой Матрену Михайловну. Она строго смотрела на него.
— Это кто хозяйничает?
Сказано это было очень сухо, и Федя смутился. Но так как неисправность машины уже была устранена, оправдываться было легче.
Матрена Михайловна молча выслушала его объяснение и спросила, может ли он сам работать на этой машине. Федя даже удивился вопросу и ответил, что, конечно, может.
— Ну, тогда покажи, что ты сделал с машиной?
Федя взял с неподвижной ленты пару и обработал ее. Матрена Михайловна проверила пару и, видимо, осталась довольна.
— А если бы остановилась не эта машина, которую ты хорошо знаешь, а другая? — спросила она.
— Я все машины знаю, — ответил Федя.
— И работаешь на всех?
— Только на машинах пошивочного цеха. На заготовочных не умею.
Теперь Матрена Михайловна посмотрела на него уже по-другому.
— Следовало бы тебя поругать за самовольство, но вижу, не от озорства это. А что, — спросила она, улыбнувшись одними глазами, — у вас на приленской фабрике все такие дотошные?
— Все, — в тон ей ответил Федя.
После этого случая Матрена Михайловна почувствовала уважение к Феде, доверила ему самостоятельную работу в смене и часто беседовала с ним, показывая и объясняя ему все новшества, применявшиеся в ее цехе.
Поэтому у Феди было что порассказать. Первый вечер он просидел у Саргыланы, рассказывая ей и Егору Ивановичу московские новости. Потом Саргылана вышла на крыльцо проводить его и дошла с ним до угла. Понятно, ему пришлось проводить ее обратно…
А когда она снова, взяв его под руку, спустилась с крыльца, Федя решился сказать:
— Коля тоже велел тебе привет передать.
Саргылана глянула на него, слегка прищурив глаза, и чуть заметно усмехнулась.
…Они долго молча ходили по тихому вечернему переулку, медленно ступая по прогибающемуся дощатому тротуару, от крыльца до киоска на углу и обратно.
Когда, наконец, Федя заговорил, заговорил снова о делах заводских, Саргылана зябко поежилась — ночами уже становилось свежо, — пожелала Феде спокойной ночи и ушла.
Андрей отправил с Федей письмо и посылочку Ольге. Но прошло целых три дня, прежде чем Феде удалось выполнить поручение.
Не то чтобы Федя забыл о нем.
Он приехал в середине дня. Первый вечер, конечно, не в счет. Он провел его у Саргыланы.
На следующее утро Федя отправился в гостиницу. Но Ольги не застал. Она уехала в геодезическую партию на остров Медвежий, и Феде сказали, что завтра она должна вернуться. Но завтра она не вернулась, а прислала записку, что задержится на несколько дней до окончания укрупненной съемки средней части острова.
Тогда Федя решил съездить на Медвежий. Таня разрешила поехать на заводском катере.
— Даю тебе сутки, — сказала она Феде. — На послезавтра ставлю твой отчет о поездке в Москву. Ясно?
— Ясно! — ответил Федя.
Чтобы выгадать время, Федя уговорил Григория Евсеевича выехать в ночь. Григорий Евсеевич вначале отказался: он только что вернулся из длительного рейса и почти не спал две ночи, по Федя уговорил его.
— Сам поведу катер, Григорий Евсеевич, — взмолился он. — Спи, как дома. Завтракать будем на Медвежьем.
Григорий Евсеевич вздохнул и согласился.
Уже начало смеркаться, когда катер отвалил от берега. Федя сел за руль, а Григорий Евсеевич, запустив мотор, довольно долго сидел рядом с Федей и, только убедившись, что тот чувствует себя за штурвалом вполне надежно и не забыл их совместных плаваний в былые годы, ушел в носовой кубрик, улегся и быстро заснул.
Федя уверенно вел катер по знакомым протокам, то огибая отмели, границы которых угадывались по легкой ряби, вспыхивающей мелкими искорками на залитой лунным светом речной глади, то вплотную прижимаясь к берегам островов там, где они поднимались над водой крутыми откосами.
Было приятно сидеть за штурвалом, вспоминая, что вот за тем мыском протока должна круто повернуть влево к выходу на главное русло, а вот против того песчаного острова надо отвалить подальше от берега, так как тут мелко…
Да, это было так приятно, что у Феди даже промелькнуло что-то вроде зависти к Григорию Евсеевичу, целое лето плававшему по этой чудесной реке, в то время как он, Федя, видит ее только из окон заводского корпуса.
«Красота какая! Саргылану бы сюда!» — подумал Федя.