— Как же это не хотим! К чему такое слово, Федор Иванович? — возразил кто-то из толпы.
— К чему? — обернулся на голос Сычев. — Наша подмога фронту вон где видна! — он указал на доску показателей. — А какие там проценты записаны? Так разве помогать надо?
— Товарищи! — прозвенел взволнованный голос Тани Парамоновой. — Виноваты мы перед фронтовиками и перед замученными нашими людьми. Нельзя нам так работать. Пускай тот сгорит от стыда, кто выйдет из цеха, не выполнив задания.
— Правильно, Танюша, — поддержал ее седой Михеич. — Мы хоша и не танки и не снаряды делаем, а и наш труд нужен фронту. Значит, не должны мы в долгу быть. И не будем. Исполним все по совести, честно.
— Неужто пожалеем своих рук, чтобы избавить людей наших от мучительства! — сказала старуха Куржакова.
В углу, неподалеку от входа, стоял сумрачный Чебутыркин. На его маленьком морщинистом лице было выражение виноватой растерянности. Он был потрясен.
Всю свою жизнь он прошагал в одиночку, следуя правилу «моя хата с краю».
До последнего времени ему казалось, что это и есть истинная мудрость, а все остальные, принимающие так близко к сердцу общее дело, либо странные чудаки, либо просто лицемеры. «Своя рубашка ближе к телу» и «у каждого пальцы к себе гнутся» — такова была его философия.
С этой меркой подходил он ко всем явлениям жизни. В трудовом энтузиазме стахановцев, в пытливых исканиях рационализаторов производства он видел только заботу о личном благополучии. И оттого собственное поведение казалось ему совершенно правильным.
«Никому в глаза не лезу, обязанность свою исполняю честно, без всяких выдумок», — оправдывал он себя.
Правда, за последнее время, в особенности когда началась война, ему все чаще приходилось задумываться: что заставило учетчицу Надю с «чистой» конторской работы перейти в цех? Какая выгода Татьяне Парамоновой приютить у себя двух сирот, а потом взять еще и Федьку, беспризорника? Почему фрезеровщик Слепцов так горячо выступал на собрании, отстаивая новые повышенные нормы?
Все эти факты не укладывались в узкие рамки правила «своя рубашка ближе к телу», шли вразрез со всей его заскорузлой мудростью.
Над этим приходилось задумываться. Но груз привычек и сложившихся убеждений продолжал давить, и Чебутыркин оставался прежним Чебутыркиным.
И только сегодня, здесь, на митинге, понял он затхлое ничтожество своего обособленного мирка, понял и… устыдился.
«А мы… помочь тем людям не хотим!» — больно укололи его слова старика Сычева.
«И верно. Чем я помог? Только у людей под ногами путался. Подлеца Седельникова прикрывал», — думал он.
На верстак поднялся Ынныхаров, в кожаном фартуке, в спецовке с засученными рукавами.
— Предложение давать хочу, — громко начал он. — Наши бойцы хорошо бьют врага. Много нашей земли освободили. Спасибо им говорить надо. Праздник скоро. Красной Армии годовщина. Надо деньги собрать. Подарки покупать. Бойцам на фронт подарки посылать. И работать хорошо — план выполнять. От плохих рабочих бойцы подарки не примут. Вношу свой трехдневный заработок. Вызываю всех.
Предложение старого рабочего встретило горячее одобрение.
— И я три дня отчисляю, — с места сказала Куржакова, — пускай наши дорогие бойцы знают, что мы их помним и любим. Кто там за Родину грудью стоит, мне, старухе, — все сыновья!
Чебутыркин открыл дверь своей комнаты, машинально щелкнул выключателем и, не раздеваясь, опустился на сундук.
Дремавший на шестке кот покосился на него зеленым глазом, спрыгнул на пол, потянулся, выгнул спину и начал тереться о его ноги. Но Прокопий Захарович не нагнулся и не погладил его, как обычно. Он сидел в раздумье, не обращая внимания на своего пушистого любимца.
Кот перестал тыкаться мордой в мерзлый валенок, поднял голову и с недоумением смотрел на хозяина.
Хозяин даже не взглянул на него.
Удивленный кот закрутил хвостом и, коротко мяукнув, прыгнул ему на колени.
— Так чем же ты поможешь, Прокопий Захарович? — вымолвил Чебутыркин про себя. — Или опять с краю останешься?
Прокопий Захарович вспомнил, как месяц тому назад, когда в цехе собирали теплую одежду для фронтовиков, он после повторного напоминания Сычева принес потрепанную и облезлую заячью шапку.
— Хуже не было? — спросил Сычев, принимая ее.
«Хороша и эта. Напасешься на вас», — подумал тогда Чебутыркин в ответ на укоризненное замечание Сычева.
Теперь ему было стыдно вспоминать об этом.