Через несколько дней моя котомка опустела. Я даже вывернул ее наизнанку. Эх, кабы сейчас тот мешок картошки, погибший на вагонном буфере! Несколько дней я с утра до вечера бегал в поисках работы. Хоть какую-нибудь. Кто-то где-то скажет: «На лесопилку набирают…» Бегом туда, а там уже толпа; поздно, набрали. «На текстильную фабрику берут! Воду из подвалов выкачивать». Прибежишь — проходная закрыта, перед ней злые, молчаливые люди.
— Ну, чего, чего? — кричит вахтер. — Сказано — расходись. На сегодня кончилось.
За ужином дядя Федя виноватым голосом утешал:
— Ты понимаешь… ну, никак. Подождать надо.
Тетя Аня стала избегать меня, отводила глаза, на ужин больше не приглашала. Я понял — кормить ей меня нечем.
…И вот я не ел уже два дня. Такого еще не было. Я лежал на кровати, руки под голову, глаза в потолок. Стало страшновато. А завтра? Послезавтра? «Сяду-ка на поезд… — неожиданно подумал я, и у меня екнуло сердце. — А что? Не пропадать же здесь? Сяду — и до Боровенки. А там до Ручьевского… двадцать-то девять верст по знакомой дороге? Дойду! Мама обрадуется. Никанор там… Мальчик. Утром и уйду. Незаметно. Пока тетя Аня спит. На поезд-то я сяду, знаю теперь, как садиться…»
Решение меня успокоило. Я заснул и проснулся от стука в дверь.
— Ты дома? — послышался голос Жени. — Открой-ка.
Она принесла мне три небольшие, сваренные в мундире картофелины.
— Соль есть? Завтра дядя Петя придет, паек принесет. А я пошла. До свиданья. — Она потрепала меня по волосам. — Лохматый… Подстричься бы надо. На углу Разъезжей нэпмановская парикмахерская открылась, с одеколоном… Ну, я пошла.
Я смотрел на картофелины и не верил. Еще теплые. Сейчас съем, надо набираться сил; завтра рано утром на вокзал, а там двадцать девять верст пешком. В Ручьевском попрошусь в подпаски.
Спал я нехорошо, меня бил кашель. То холодно, то жарко. Хотелось пить. Во рту пересохло, кололо под лопаткой…
Я все думал, как бы мне утром не проспать. Иногда открывал глаза — не светает? Темно — значит, на вокзал еще рано. Вдруг оказалось, что в комнате светло как днем: сквозь заросшее пылью и копотью окно пробивались лучи солнца. Так в нашей комнате бывает часов в двенадцать. Значит, проспал? Я поднялся с кровати, меня шатало, от кашля разламывалась голова. Под лопаткой больно, не вздохнуть. Не только до Ручьевского не добраться, с кровати не встать. Я снова лег, натянул на себя одеяло, закрылся с головой.
— Да ты что? Кашель-то какой! — слышался голос Жени. — Точно собака лает. Да у тебя жар!..
«Это хорошо, что Женя… — подумал я. — Теперь только бы попить…»
Через неделю кашель прошел, под лопаткой не кололо, на улице весна — мостовые, панели обсохли, лед на Обводном почернел. На Тамбовской во дворах зашевелились извозчики — легковые гужееды и ломовые гужбаны. Чистили заброшенные конюшни, красили пролетки, чинили сбрую. Запахи навоза, дегтя, лошадей поманили меня туда. И сразу же я встретил знакомого — рыжеволосого, с рыжими бровями и конопатым носом. Да и он, поморгав светло-голубыми глазками, радостно удивился:
— Ты, что ль? Помню, ты с матерью за соломой приходил, солдатка!.. Отец-то вернулся? Нет? Эх, брат!.. — Он огорчительно поперхнулся. — Да, она, война-то… А я, брат ты мой, опять в извоз приехал. — Он снова перешел на радостный тон. — Того мерина уже нету, в Красную Армию забрали, вот я вырастил другую животину. Славная лошадка. В упряжке всего второй год. — Он помолчал, покосился на меня: — Слышь, паря! Ты бы помог мне… Сено на улице, наверх закидать надо. И вообще…
Я помог. Другой попросил — и тому помог: деревенские навыки пригодились, а расплачивались со мною едой. Третий хозяин попросил починить ворота в конюшню.
— В «Европейской» ресторан открыли, объяснил он. — «На крыше» называется. Музыка гремит… Девок развелось, этих самых… Табуном! В самый раз еще лошадку заводить…
Я взялся и за ворота. Доски были, гвозди — тоже, но вот топор оказался тупым, зазубренным; на топорище не сидит, соскакивает. Никанор такой топор и в руки бы не взял. Я нашел хороший брусок и не торопясь, как это делал Никанор, выстругал изгибистое по руке топорище. Лезвие заправил на точиле, и топор получился отличный — прикладистый, ловкий, острый. Топор понравился всем. Все, кто видел, хвалили и топор и меня.
— Эй, паря! — кричали благодушные тверские и псковские мужики. — Садись, похлебай-ка с нами щей!..
Дела у извозчиков шли хорошо, их благодушие росло с каждым днем.