Нашего начальника Бориса Семеновича Юрка с первого дня окружил нежнейшим кулинарным почтением, подкладывал самый увесистый кусок баранины, подливал всегда самый прохладный напиток, добавляя полусладкую улыбку и наивно–чистосердечное восхищение на своём лице. Подобное выражение можно увидеть на картине Ларионова «Лакей». Уж не с Юрки ли писал художник? Но где увидеть растворение всего Юркиного тела и ног, и рук? Он исчезал естественно — не мог иначе. Никакие сомнения, никакие страдания его не мучили. И хотя сравниться с ним в угодливости исчезновения могут многие, но ведь люди заискивают для карьеры и выгоды, а Юрка бескорыстно, просто так — врождённо. Повод угодить — как шанс проявления натуры. И не удивительно, что Юркино подобострастие не было противным, как можно наблюдать у других людей. Юрка разугождался перед Борисом Семеновичем так, что тот перед Юркой благоговел и даже слегка смущался. Случалось, что Юрка, не успев разогреть макароны на ужин, подавал их холодными, но при этом учтиво кланялся: «Извините, — забегался!» Юркину причину наш строгий начальник считал уважительной и жевал неразогретые макароны, чуть его пожурив. Как‑то я не захотела есть холодный ужин, и Юрка удивлённо произнёс: «Они мои извинения не принимают!» Он не сомневался, что извинения заменяют ужин и снимают его провинность. «Они» идут, «Они» в душе…» — так говорил Юрка во множественном числе про одного из тех, кого выделял. «Они» — для Юрки — начальник, Главный геолог и я, как единственная женщина. Студенток Машу и Элю, бывших на практике, Юрка не учитывал, как не имеющих никаких прав. В кухне Юрка старался не убирать, не мыть, не чистить, — ему было не до этого, его больше привлекали карты, валянье, праздность. Постепенно всё тускнело, покрывалось слоями пыли, белое превращалось в чёрное.
Чтоб меньше видеть разных кухонных неприглядностей, я садилась спиной к главному Юркиному чудодействию — печке. Случайно заезжающие чистюли женского рода, после появления в Юркином княжестве, не осмеливались отведывать изысканных шарлотов. Никто, конечно, не догадывался, что собаки всё‑таки мыли посуду, и она была вылизанная — но общая запущенность висела в воздухе. Над казаном Юрка развешивал разные сушильные вещи, я не буду перечислять какие, чтоб не вызывать излишней брезгливости, только скажу, как однажды во время обеда в казан с кипятком свалился сапог рабочего «Здрасьте». Юрка, хоть бы что, с независимым видом, будто достаёт кусок бараньего бока, вынул сапог и продолжал разливать чай. Шофер дядя Вася напиток забраковал: «Что Юрка, ты себе в голову забрал? Куда это годится, поотравляешь всех!» — «Ничего из этого не будет, — возразил убеждённый Юрка. — Это — чистейший кипяток! В кипятке, я знаю, любой микроб помирает». — «Юрка, полно чепуху молоть, я тебя, окаянного, самого в кипяток посажу! И все поглядят, как микроб помрёт», — ворчал дядя Вася, единственный Юркин оппонент. (К этому времени буровики нас уже покинули). «Юрка, не вешай тяжелых сапог над казанами, особенно над борщевым…» — попросил начальник.
Одним днём мы несколько задержались в маршрутах и к обеду приехали чуть позже. Юрка стоял у дверей кухни с загадочно–упоённым видом, прижимая к груди перекинутое белое полотенце к белой куртке. Такой белизны одежд мы давно не наблюдали на Юрке, разе только в первые дни. Руки будто в белых перчатках — отмыты, и можно было заметить их красивую форму.
Ноги, всегда сливающиеся по цвету с тапками, выделились и заблестели. (Маша до этого момента думала, что Юрка носит носки.) На голове, вместо намотанной тряпки от солнца, появилась уложенная шевелюра волос, то ли от крема, то ли от воды, но волосы вились и блестели. Стоит Юрка, — не узнать, — просто пиши картину. В самой кухне ещё интереснее. Все полки застелены, окурки убраны, пол вымыт, покрыт свежесплетёнными ковриками, на столе букеты из причудливых растений Кызыл–тау. Вместо паутины по углам развешаны пучки лука, яблок, моркови неизвестного происхождения. Всё блестящее, развешанное. От чистоты кухни темно в глазах, переглядываемся от неожиданности и не знаем, что же происходит?