светились безграничная деликатность и доброта. У отца и матери была довольно богатая библиотека, не только из книг художественных, но и книг по естествознанию, технике. Этот энциклопедизм интересов невольно передался мне. Научившись читать и писать лет шести, я очень полюбил учиться. Книги стремительно несли мою мысль и воображение и по векам истории, и по лучевым просекам вселенной. Я был напоен и захвачен восторгом открытий, которые находил в книгах. Иногда, словно очнувшись, разбуженный голосом матери, которая не позволяла нам, детям, читать за обедом, из книжных сфер я спускался в уют нашей семьи, внезапно очутившись в большой, просторной квартире. Отец менял их каждые 3–4 года. Когда я начал учиться в гимназии, мы жили в доме Котова в Лебяжьем переулке, возле Большого Каменного моста. Потом мы жили на Медынке около зоологического сада. А когда я перешел в университет, уже в Доброслободском переулке на Немецкой улице. Летом нас увозили на дачу. Просто снимали избы у крестьян где-нибудь в Ромашкове за станцией Немчиновка или в Перхушково, или в Сокольниках. Это был мягкий мир интеллигентной семьи. Это было существование, пронизанное добротой отца и лаской матери, И это была колыбель, под которой раскрывалась нечуемая тогда бездна социальных тревог, насилия и зла.
Москва моего детства и юности сегодня мне издали кажется полуисторией, полулегендой, о которой впоследствии писал Есенин:
Я любил этот город вязевый, Пусть обрюзг он и пусть одрях. Золотая дремотная Азия Опочила на куполах.
В этой Москве, когда мы, дети, спали, зимним рассветом по темным улицам тянулась вереница плохо одетых людей на фабрики и заводы, по зову неумолимых и долгих гудков. В этой Москве в 1913 году я, семнадцатилетним гимназистом, стоя на тротуаре в холле, видал торжественный проезд в коляске Николая II с Александрой Федоровной, прибывших к древнему престолу своих предков по случаю 300-летия дома Романовых. По этой Москве мчались лихачи «на дутиках», увозя кутящих к «Яру» или на виллу «Черный лебедь» Рябушинского. В этой Москве я любил пасхальные ночи с их песнопениями, звоном и толпой заказных свечек вокруг церквей. Мы, гимназисты, любили ходить к церкви Нечаянной Радости, что находилась в Кремлевском саду,
внизу у стены против дворца. Во многих квартирах, в которых мы живали, еще не было электричества. Мы занимались и читали при свечах и керосиновых лампах. Эти квартиры, как, например, в дом Иевлевой в Зачатьевском переулке позади женского Зачатьевского монастыря на Остоженке, были самые милые. Окна квартиры на втором этаже, выходили прямо в сад. Во дворе росли деревья. И когда, вечером, я гулял мальчиком во дворе, на меня всякий раз наплывала теплая волна, когда мать зажигала свечу, ставя ее на подоконник, – это был зов домой.
Сегодня, возвращаясь в воспоминаниях к образам своего детства, невольно задаешься вопросом: почему детство всегда представляется человеку в мягких или даже розовых тонах? Не только у тех, кто вырос в обеспеченной среде, как Монтень, Франс или Толстой. Даже в своем страшном детстве Горький увидел и сохранил в душе не только темные, но еще и мягкие, светлые краски. Из каких глубин берет начало эта романтизация своего детства? Человек с младенчества берет в закладку все, что помогает выживанию организма, все жизнеутверждающее. Очевидно, прав Короленко, сказав, что человек создан для счастья, как птица для полета. А детство – это не только дар бытия, но и обещание будущего и поэтому – счастье человеческое.
И дальше, второй вопрос – проверяя себя, спрашиваю: что же из моего детства, прошедшего в сравнительно обеспеченной, но трудовой интеллигентной семье, пошло в закладку на будущее? Вижу, пригодилось многое. Не буржуазное, не чуждое новому коммунистическому миру: романтика знаний, любви к труду, чувство человеческого достоинства, чувство справедливости, добра, красоты. Воспитанием этих начал, действие которых я постоянно ощущал, я обязан отцу и матери, которые всегда стремились развить во мне эти начала.
В те годы, когда я жил в патриархальном деревянном домике в Зачатьевском переулке, я познакомился с Шурой Метнером (он погиб в Первую мировую войну в 1915 г.), а через него, еще юношей, я вошел в круг высоколобой московской интеллигенции, объединяющейся вокруг издательства «Мусагет», принадлежавшего Эмилю Карловичу Метнеру. Я помню концерты в четыре руки на двух роялях, в квартире Николая Метнера на Девичьем поле. Эти концерты задавали для себя и своих близких Рахманинов и Метнер. В квартире старшего К.П. Метнера я еще тогда встречал многих из повелителей умов того времени: Валерия Брюсова, Андрея Белого, Эллиса и юную Мариэтту Шагинян, которая была меня старше лет на семь.