Кажется, наконец, мы уезжаем из столицы Кубани. Надоел мне Екатеринодар до тошноты. С внешности — это деревня, по существу — это приток людей, мятущихся в страхе и потерявших последние проблески гражданственности. Все эти разговоры нервируют и разлагают наш дух. Помню, какими стойкими мы стояли в Батайске. Какими железными были наши сердца. А в это время база в Кущевке уже нервничала и боролась с паникой. Но все это ничто по сравнению с Екатеринодаром; здесь с паникой никто и не борется, а наоборот — ее культивируют. Воображаю, что делается в нашем Центрострахе — Новороссийске. Я мечтаю о том, как поставят нам в Новороссийске новые пушки — и пошлют снова куда-нибудь сражаться. Без этого мы все обратимся в компанию неврастеников и спекулянтов.
От профессора А. В. М. получил неожиданно письмо из Новороссийска от 11 февраля. Он пишет, между прочим: “Теперь, после взятия добровольцами Ростова, настроение здесь поднялось. Неизвестно, долго ли мы пробудем в Новороссийске, быть может, придется переехать в Екатеринодар или Ростов”. Как тяжело читать это…
Мне хочется в Новороссийск. Может быть, перед смертью увидеть вновь наши “общественные круги”, моих друзей и моих врагов. От них я не жду прилива бодрости. Но сама их слабость может претвориться во мне в новую силу. Сегодня поручик Р. сказал:
— В то время, когда уже прекращались гонения на христиан, многие пошли на уступки и внешне отреклись от христианства. Когда торжество церкви было обеспечено, они покаялись и просили принять их вновь. Но сильные духом и перенесшие все испытания горделиво отвергли их мольбу. Спор был перенесен на собор, который стал на сторону раскаявшихся, после чего гордецы образовали свою общину и положили начало ереси Донатствующих. Опасно, как бы это не произошло с вами: надо смирить свою гордость.
Буду всегда вспоминать его слова, если гордыня моя помутит мою совесть. Когда сегодня я беседовал с поручиком Р., он поднял один из тех вопросов, который мучительно переживался мною лет двадцать тому назад.
— Вы не протестант, — сказал он. — Вам нужно перейти — и не в православие, но в католичество. Вы католик по духу; у вас в прошлом есть корни в католичестве. В среде образованнейших патеров, дисциплинировавших свой ум и свою волю, было бы вам надлежащее место.
Возможно, что он прав.
Сегодня же встретился я одновременно с поручиком Р. и Н. Н. По-прежнему хулит все, что соприкасается с Добрармией — этой “шайкой грабителей”. Те одинокие, которые остаются в этой шайке чистыми, — это юродивые. Поручик Р. весь загорелся. В эту минуту что-то от протопопа Аввакума, от всех тех, которые сжигали себя в срубах, блеснуло в его глазах.
— Вы напрасно так говорите о юродивых. Церковь их благословляет. Это верно. Юродство иногда является отдушниками, без которых человечество задохнулось бы.
Последние дни у нас в теплушке — пьянство до потери человеческого облика. Когда-нибудь лик звериный будет побежден сиянием духа.
27 февраля. Екатеринодар. Наша трагедия развивается неуклонно — последовательно. Сегодня было весь день нервное настроение. Все думали, как уехать — а сами продолжали стоять на 15-м пути, в безнадежном тупике. А когда стало заходить солнце, то обнаружились и первые признаки нашего конца. Было приказано сократить наш состав. Стали выбрасывать вагоны. Пока выбрасывались обыкновенные красные вагоны, казалось это почти обычным; но когда выбросили два наших вагона, выкрашенных в фиолетово-серый цвет, с трехцветным угольником и надписью: “На Москву”, отозвалось это где-то глубоко в душе, как начало конца… Goetterdaemmerung.
Часов в одиннадцать ночи пришло второе распоряжение: мы бросаем в Екатеринодаре целый ряд теплушек, уплотняясь частью по другим теплушкам, частью по боевым площадкам. Возможно, что скоро мы будем принуждены бросить всю базу, все свои вещи и на боевых площадках отправиться в Новороссийск. На станции Крымская становится боевой наряд в 36 человек: нам надо прорваться сквозь царство “зеленых”.