Ложишься рядом, вдыхаешь аромат, и понимаешь, что не то. Все не так. Не так целует, не так обнимает. Не так ласкает. Коснувшись своих неотболевших воспоминаний, я резко потерял интерес и к собеседнику, да и к разговору вообще. - Любишь бывшую что ль? - уточнил Серега. - Люблю. Странно это все. Пока жили вместе - бесился аж. Орал, что-то типа «ты же взрослая женщина, выключи на хрен свое детство! Хватит!», а теперь полжизни бы отдал, что бы вернуться в то время. - А она что? - Видеть меня не хочет, - признал я. Точнее, видеть-то видит. Иногда даже пиво вместе пьем. Но не коснуться ее, не поцеловать. Все под запретом. А я с ума схожу. Ночами снится. Ни с кем себя не вижу, кроме как с ней. Серега понимающе кивнул. - Не пробовал с той, другой, еще раз попробовать? Которая тебя любит. - Не хочу даже, - пришла моя очередь скомкать банку. - С ней-то все могло получится. Мне только позвать ее надо. Пишет мне, мол, люблю и все тут. Фотки шлет. Но фото полуголая, только руками прикрывается. Ну, а я-то нормальный мужик. Реакция естественно есть. Пишу мол, супер и все такое. А потом понимаю, что перед глазами обнаженная фигура, но другая. А той, которую сам люблю. Вот и чувствую себя тварью и козлом. А женщина то старается - фотка в ванной, грудь открыла, фотка в новом нижнем белье и тут же без него - все для тебя дорогой. А мне не от нее это надо, понимаешь? Серега странно на меня смотрел. Не знаю, много ли лишнего я наболтал, но взгляд моего собутыльника стал отстраненным. - Пойду, чувак, - сказал он, поднимаясь с лавочки. - Мириться пойду. Может и правда, наладиться все еще. Мы пожали друг другу руки. Вряд ли мои пьяные речи могли так подействовать на него. Хотя, кто знает. Буду считать, что помог в сохранении семьи. Если только его жена не огреет пьяного мужа сковородкой по голове, не дав ничего сказать. Я сам не заметил, как поднялся с лавочки и тоже медленно зашагал. Куда я шел, я не понимал. Да и не задумывался над этим. Покуривая сигаретку и резко трезвея, я с полным для себя удивлением обнаружил, что стою возле ее подъезда. Милая моя девочка, ну куда же я от тебя, если даже сейчас ноги сами несут к тебе. Аккуратно поднявшись по лестнице, я прижался к ее двери. Как обидно, что лист этой жестянки меня отделяет от моего счастья. Бессилие и безысходность накатило дикой волной. Я не знаю, плакал я или нет, скатываясь по двери. - Прости меня, прости, - как заведенный шептал я, согревая дверь дыханием. Когда гребанная жестянка стала медленно открываться, я не сразу понял, что произошло. Я потерял равновесие и рухнул на холодный пол подъезда. Вокруг все плыло и кружилось. - Максим? - ее голос, прозвучавший откуда-то сверху, я бы узнал из тысячи других голосов. И только он мог привести меня в чувство в этот момент. Она стояла передо мной в домашних тапочках, с растрепанными волосами и самым милым сонным личиком, какое мне только приходилось видеть. - Леся, прости, - тут же отозвался я. - Я мудак, козел и урод. Только дай мне остаться. Позволь все исправить. Это были единственные слова, на которые хватило моих сил. Я не соображал, как ее хрупкие и нежные ручки смогли поднять меня с пола. Как она довела меня до ванной. Как уложила спать. *** Просыпаться в квартире любимой женщины - это высшее блаженство. Я ощущал ее запах, ее незримое присутствие. То, что я проснулся у Леси, я понял сразу. Диван, заботливо расправленный для меня в зале, был знаком мне до одури. Я помнил здесь все: начиная со старенького телевизора в углу, заканчивая подаренной мною рамкой для фотографии, которая по-прежнему оставалась пустой. - Проснулся? - тихо спросила Леся, присаживаясь на край дивана. Она тут. Похмелье как рукой сняло. Ее голос - ласковый, нежный и такой родной. В нем больше не холодных тонок, нет разочарования или наигранно-веселых интонаций. Она снова стала такой, какой я ее знал, какой полюбил. - Леся, девочка моя, - зашептал я, обнимая ее так, словно опасаясь того, что она исчезнет. Мы не говорили о будущем, не обсуждали прошлое. Мы, обнимая друг друга, лежали на диване и рассматривали город через огромное окошко. - Это все наше, - зашептала Леся мне на ухо, еще сильнее прижимаясь ко мне своим обнаженным телом. - Весь мир к нашим услугам. И я действительно чувствовал, что это так, ведь в мои руках было самое дорогое его сокровище. Эпилог. - Петр Ильич, он улыбается, - почти испуганно прошептала молоденькая медсестричка, впервые зайдя в палату. - Неужели, - недоверчиво откликнулся врач, походя ближе. - Действительно улыбается, впервые за последние месяцы. Максим улыбался, рассматривая невидящим взглядом белую стену перед собой. Лиля недоверчиво рассматривала красивое, но изможденное лицо молодого парня. - А он долго так? - осторожно спросила девушка, ставя парню капельницу с физраствором и успокоительным. - Лиличка, он уже три года в таком состоянии, - печально отозвался Петр Ильич. - Сначала улыбался, разговаривал с кем-то. Потом крушил все и плакал, а потом затих. А сейчас, значит, улыбается. Видимо, состояние можно считать стабильным. Лиля, завтра можете убавлять долю успокоительного. - Красивый такой, молодой совсем, - прошептала она, легким касанием убирая с его лица непослушную челку. - Я к тебе еще приду, сказала Лиля, отходя от кровати. Максим никак не отреагировал. Он по-прежнему лежал на кровати, а его лицо озаряла самая счастливая улыбка. Он не слышал, как Петр Ильич и Лиля тихонько вышли из палаты, оставив его в полумраке комнаты без окон.