Два года подряд у нас пропадала пшеница. В первый год она поднялась выше изгороди, но потом ударили поздние заморозки, и она за одну ночь почернела и полегла. А на следующий год она совсем не взошла.
Отец приуныл.
— Ума не приложу, — мрачно бурчал он, — просто не знаю, что делать. С этой погодой самый бывалый фермер не разберется. Никак не угадаешь. Еще один-два таких годочка, и можно так прожиться, что в доме и щепки не останется.
От всех этих размышлений отец впадал в еще большее уныние. Куда только девалась его былая уверенность? Потеря нескольких фунтов лишала его теперь сна и покоя. Отец крепко полюбил денежки. Они занимали его даже больше, чем заботы о матери.
Как-то раз он посетовал на свои невзгоды старому Мартину Мак-Эвою‚ фермеру с Двенадцатой Мили. Тот промышлял маслоделием. У него было несколько старых коров, и один-два раза в неделю он трусил в своей тележке на железнодорожную станцию. Жители Сэддлтопа, стоя у дверей, провожали Мартина взглядами, ухмыляясь ему в спину всякий раз, когда он проезжал мимо них по дороге: Мартин и его сливочное масло были для них предметом насмешек. Обхаживать старых коров и цедить из них молоко — занятие, недостойное фермера! Да, они были истинными земледельцами.
— Не пойму, чего ты стонешь‚ — отвечал ему Мак-Эвой, косясь на наш выгон, засеянный люцерной, и на коров, развалившихся на травке у ворот. — Будь у меня такие луга да такие коровы, я бы тысячу фунтов в год зашибал!
Отец недоверчиво промычал.
— Истинная правда, не сомневайся. — Затем, немного помолчав, Мартин добавил: — У меня всего десять коров, и то они приносят мне четыре фунта в неделю! — И Мартин победоносно взглянул на отца.
— Как, с одного масла? — ошеломленно спросил отец.
— Да, с одного масла! Это почище твоей пшеницы.
Спрыгнув с тележки, он вытащил из кармана своих засаленных штанов какие-то бумаги и показал отцу накладную и чек. Отец глаз не мог оторвать от чека, пока Мартин не упрятал его в свой карман, торжествующе хмыкнув. Затем он поднял голову, обвел взглядом свои посевы люцерны, пасущихся коров и погрузился в глубокое раздумье, а Мартин поехал своей дорогой.
Несколько дней отец не работал и с утра до вечера сидел на веранде. Дейв и Джо не очень-то скучали без него в поле. Они ничего не имели бы против, если бы он весь остаток своей жизни просидел вот так на веранде. Но отец не бездельничал — он решал сложную задачу.
Однажды после обеда он вскочил и отправился на выгон к коровам. Скот у нас был отличный, откормленный, с лоснящейся шерстью, но пользы от него было мало, разве что мы изредка забивали корову себе на мясо, да и то зараженное мясо портилось в бочонке, и мы выбрасывали больше половины. Словом, от них были только одни хлопоты и беспокойства, да и кормов они поедали столько, что сами того не стоили. Правда, отец в них души не чаял и не мог ими налюбоваться. Они были его картинами, натюрмортами, музеем изящных искусств…
— Шестьдесят пять коров… двадцать шесть фунтов в неделю, — пробормотал отец и пошел домой в отличном настроении.
Потом он расспросил Дейва о пахоте и посвятил нас в свой новый план. Он с увлечением расписал выгоды молочного хозяйства, изложил нам свои расчеты, а затем приказал на следующий день привести коровник в полный порядок.
Дейв хранил молчание. Сара попыталась было возразить отцу, но тот ей не дал и слова сказать.
— Я уж все продумал. — И он многозначительно взмахнул рукой. — Я знаю, что делаю.
Светает. Колючий морозец. Все вокруг побледнело от инея. Под ногами потрескивают ледяные корочки. Холодно! Холоднее, чем от доброты богача. Лошади сбились, дрожа у ворот загона в ожидании утренней порции сена: в деревьях под оврагом кричат какаду. С соседней фермы доносится слабое кукареканье петухов, наши задорно отвечают им; лошади позвякивают бубенчиками в загоне; в морозном воздухе вьется дымок от костра, а вокруг него движутся силуэты заночевавших гуртовщиков, и в тумане прорисовывается огромное стадо, которое куда-то перегоняют мимо нас.
Щелканье кнута, окрик — и во двор врываются коровы, подгоняемые Биллом.
Из дома вышли Дейв, Джо и Полоумный Джек; сетуя на стужу, поежились от холода, поглазели на проходивший мимо гурт и отправились доить коров. Они работали молча и почти заканчивали дойку, как вдруг со стороны сарая донесся сердитый голос отца. Он ворчал, что до сих пор не накормлены лошади, и носился по двору, требуя к себе Билла.