— Но вряд ли сами египтяне на них ездили. — Вставила свои две копейки одна из медсестёр и натужно усмехнулась. Её поддержала и вторая. Я добавил громкости на телевизоре так, чтоб не слышать их бесполезного трёпа.
Я сверялся со временем. Уже одиннадцать, почти полночь. Если б не сосед, телевизор бы мне выключили без моего спроса часа два назад, а сейчас я не только до сих пор не спал, но и имел пульт при себе. Какое-то детское наслаждение наполняло грудь, успокаивало и даже радовало. Давно не ощущал подобного. Что там мерцало на экране — не столь важно. Само выпрыгивание из давно надоевшего расписания будто оживило меня, и я остался в хорошем настроении, когда медсёстры пожелали ему спокойной ночи и вышли, вообще забыв, что я до сих пор лежал перед включенным ящиком с ряжеными.
Несколько минут тишины. По ту сторону ширмы погас тусклый свет лампы. Его мерное, медленное, но тяжёлое дыхание было различимо поверх еле доходящих до нашей палаты гудков машин из внешнего мира.
— Я видел мамонтов. Они были не такими большими и мохнатыми, какими их рисуют в учебниках и энциклопедиях. — Он говорил будто сам с собой, но достаточно громко, чтобы его можно было расслышать.
— Ты охотился?
— Приходилось. Я тогда ещё не понимал, почему вижу смерть своих потомков, и даже не задумывался соответственно, каким наделён талантом.
— Таланты развивают, а ты это просто получил.
— Верно. Но и даром его назвать не могу.
Я не стал развивать тему. Конечно он будет распинаться, что это не дар, а проклятие, а мне эти речи тошны до ужаса.
— Часто ты умирал?
— Поначалу очень часто. Потом научился претерпевать каждый отдельный жизненный цикл, учась новому и не забывая старое.
— Каково это?
— Перерождаться?
— Умирать…
В моём голосе промелькнула дрожь. Ужас резко подступил к горлу, и я резко отвлёкся от разговора с ним на безмолвный телевизор, чтобы немного успокоиться.
— Страшно каждый раз. Завидую даже, что ты не появишься вновь…
— Извини, но тут мы друг друга не поймём, так что не будем.
— Это ты меня прости. И правда, что-то я забылся.
Я не мог из головы выкинуть мысль, будто он клоуничает там, спрятанный за ширмой как за театральной кулисой. Все его слова какие-то наигранные, словно заученные, опостылевшие ему самому. Но он так привык говорить одно и то же, что просто уже не способен перестать. Мне что, пожалеть его? Бедняга изучал мир вдоль и поперёк сколько душеньке было угодно, и вот он устал, страдалец, теперь ищет утешения у таких, как я. Мои сорок два по сравнению с его тысячелетиями выглядят как пшик, мимолётный сон, который на утро забываешь начисто.
— Что у тебя? — сменил он тему, и опять неудачно. Я не захотел отвечать, как подобает.
— Рак.
— Я знаю, а чего?
— Какая разница?
— Просто интересно. У меня самого хордома.
— Соболезную.
Хотя, чему я там соболезную? Я даже не знаю, что такое эта хордома. Что-то редкое, наверное. И тут решил отличиться, лишь бы не заболеть каким-нибудь тривиальным раком лёгких.
Тут мне резко надоело само слово «рак».
Он промолчал, перевернулся на своей скрипучей койке и тут же захрапел. Везёт ему, так легко засыпает! Я выключил телевизор и спрятал пульт под подушкой. Гнетущая тишина обняла как надоедливая слюнявая старуха. И до этого было негромко, а сейчас кроме шума в ушах ничего не слышу, и просто противно от этого. Я думал, от усталости быстро отключусь, но мысли зароились в голове, как сотня другая маленьких настырных муравьёв. Каково это, когда не боишься очнуться однажды в новом теле, в новой стране, в новом времени? Он видел рассвет человечества и, вполне вероятно, увидит его закат. За такое время можно научиться мириться с подобной ношей и засыпать спокойно, привыкнув к тому, что дни больше не кажутся долгими, сливаясь в ровное течение времени, тоже утратившего всякую ценность.
А он ещё строил вид, что ему есть дело до моей болезни. В следующей жизни он и не вспомнит обо мне, до сих пор храня в своей голове отпечатки глубокой древности. Даже как-то стыдно перед ним. Наверное.
Я проснулся от звуков воды. Он умывался в ванной, не закрыв за собой дверь. Так громко елозил зубной щёткой во рту, что я от каждого звука вздрагивал как от скрипа разбитого стекла. Скоро придёт медсестра, последние несколько недель меня умывают другие люди, потому что уже нет сил вставать и всё делать самому. И умывальник в палате этим утром использовался впервые за долгое время, пока я здесь.