В другой комнате что-то с треском упало на пол, и звуки застыли. По коже побежали мурашки, я буквально вперился в себя… он чужак. Он не мой и ничей. Его глаза мне не принадлежат. И руки, сжимающие игрушечную шпагу, не мои. Они ненастоящие. Они пластмассовые, вымышленные. Я вспомнил, что должен был лететь к маме. Она меня ждёт. Я ринулся в прихожую, чтобы одеться и поехать в аэропорт. Показалось, что у самых дверей стоял папа, но это лишь моё отражение. Там мужчина средних лет смотрит прямо мне в глаза, а его беззубый рот наполовину открыт. Стою полуголый, дряблое волосатое брюхо с толстым шрамом нависло над резинкой трусов, пожелтевших в паху.
Мама вышла из комнаты, и сдавленный плач заполнил мои уши. Ком в горле встал плотной преградой воздуху, дёсны прижались к друг другу.
— Мам, что со мной?
Голод
В этом длинном коридоре, набитом вдоль стен старой мебелью, опять погасли почти все лампы. Все, кроме одной — в самом конце, где дряхлые окна выходят не во двор, а на другое такое же унылое полузаброшенное здание. Соседей у меня к новому году почти не осталось, и на этаже практически неделю нахожусь один, лишь изредка пересекаясь с женщиной лет пятидесяти, у которой даже имени не знаю, но здороваюсь. У неё красивый дружелюбный мопс чёрного цвета, порой бегающий по коридору и цокающий своими когтями на коротких нелепых лапках.
Сегодня я вернулся позже обычного, вечерний снегопад замёл все тропы. В своём же дворе чуть не потерялся, дрожащими от холода руками стряхивая пепел от тонкой сигареты. Она затухала каждый раз, когда о ней забывали хотя бы на три секунды. Я курил быстро, ощущая слабость и в ногах, и в голове. Соседку не заметил, лишь её пятка в драных тапках скрылась за закрывающейся дверью в тот момент, когда поднялся на этаж. В этой темноте коридора из озябших пальцев выпали ключи. Я принялся их искать на мокром грязном полу, про себя сильно ругаясь, но вслух не позволил и вздоха, испытывая какую-то практически необоснованную жуть перед ещё одним обитателем этажа. Георгий Владимирович — давно уволившийся почётный инженер времён СССР. Он порядочно стар и ужасен на вид. Бесконечно тучный мужчина, чья походка по старым полам коридора всегда отдавалась эхом тяжёлых шагов и скрипом недовольных досок, давно изживших свой срок. Здороваться с Георгием Владимировичем первым я никогда не мог, и поэтому открывал рот только после того, как он сам соизволял пожелать доброго вечера, доброго утра или, как чаще всего получалось, доброго времени суток.
В моей квартире пахло отвратно. Утром забыл опустошить мусорное ведро, в которое вчера отправил протухшее мясо из морозилки. Не хватило времени засунуть хотя бы в пакет, так ещё и откровенно поленился, вспомнив об этом только уже стоя на пороге, обутый и сонный. Пришлось снова выпереться на улицу и пройти пятьдесят метров в пургу, чтобы выбросить смердящий пакет в мусорку, практически с горкой заваленную свежим снегом. Закурил ещё раз, быстро отправив руки вместе с издыхающей зажигалкой в глубокие карманы распахнутой куртки. Завтра утром пожалею, что не купил заранее зажигалку, если после пробуждения не получу огонька.
В этот раз по возвращении пересёкся с Георгием Владимировичем. Я старался словить его взгляд, проникающий и строгий, но тот так и не поднял глаз, двигаясь неровно и сбивчиво к туалетам. Вид у него совершенно изнеможённый, некогда толстый мужчина сейчас выглядел как воздушный шарик, наполненный водой, из которого постепенно спускали половину жидкости. Он чуть не ударил меня плечом, но я вовремя отстранился. Задел ногой стоявшую рядом столешницу, выкинутую за ненадобностью в общее пространство коммунальных квартир. Я забежал в свои комнаты, услышав напоследок оттяжную отрыжку, пропавшую вместе с Георгием Владимировичем в умывальниках, где любые шлёпанцы гремят сильнее обычного.
Повесил куртку на крючки, снял ботинки и кинул в угол, опять поленившись заранее ещё в подъезде сбить с них снег, и теперь к началу следующего дня на этом же месте будет ждать грязная вязкая лужа. Пришлось открыть форточки, чтобы быстрее выветрился запах стухшего мяса. Снова мёрзну, но это явно лучше, чем рвота от вони вокруг. Начальник прислал сообщение. Завтра из дома немного поработаю за отдельную плату. Я был к этому готов, но всё равно про себя поныл, как обиженный ребёнок. Понимаю, что выходные снова пролетят молнией, и понедельник покажется тяжелее обычного. Ненавижу понедельники, понедельники и понедельничное метро.