Многое в тот момент стало не таким важным, как было раньше. Звонки каждую субботу через год другой превратились в звонки хотя бы раз в месяц. Я не мог иначе, к сожалению. Не находил в себе сил вести себя так, как хотели бы того мама с отцом. И я часто вспоминал строки из книги, которые мне больше никто вслух не прочтёт. Это мысли деревянного человечка, который не мог не улыбаться, ведь это буквально нацарапано огнём на его лице.
Думаю, именно это как предлог я использовал против себя же самого, когда первым согласился пойти на полное перемирие с родителями — забрать книгу и вспомнить, почему я так прицепился к её бумажным внутренностям. Через неделю поеду домой, пробуду там достаточно долго, чтоб уладить старые конфликты и споры. Сейчас мне почти тридцать девять, и папа уже несколько месяцев тяжело болеет. Чтобы не убиваться виной за то, в чём, по сути, и не виноват, я решил увидеться с ним перед возможным исходом. Не хочу думать о его смерти, ведь это папа — бессмертный мужчина всей моей жизни. Какого же будет разочарование в любом случае, когда увижу его ослабшим, бледным и тощим на больничной койке, пропахшим всеми возможными запахами, от которых нос сам по себе смыкается.
Деревянный человечек тоже был в подобной ситуации. Точно и самому себе не расскажу, но что-то тоже случилось с его папой. И тоже деревянным, только без сердца на груди. Тот, кажется, упал в яму. Глубокий капкан, который сам и вырыл, но гордость тому не позволяла позвать кого-нибудь на помощь, и даже своего сына, которого сам когда-то вырезал из полена. Деревянный мальчик нашёл отца, тихо покрывающегося мхом в яме, и дождался, пока уже одряхлевшее тело не пустит корни, чтоб окончательно превратиться в маленькое неказистое дерево и срастись с землёй вокруг. Так капкан превратился в могилу. Так деревянный мальчик узнал цену молчания, и своего, и чужого. Не первая история из книги и не последняя. Серединка, когда уже все вокруг знали, кто такие эти человечки из древесины.
В оставшиеся дни до полёта я был весь на нервах. Работа не шла, дома ощущал себя совсем отвратительно, не находил себе места в своей же квартире. То на пол лягу, то в кресле развалюсь, всеми силами пытаясь дождаться, пока сон сам прибудет, и не придётся ворочаться несколько часов кряду. Вчера ещё приснилось, что меня душат одеялом. Буквально боязно отправляться в кровать. Было страшно, и я очнулся, отпихивая от себя подушки в стороны. В полусне поднял их с пола, шёпотом матерясь. Соседи за стеной храпели, а я уставился в окно, за которым было ещё совсем темно. Середина зимней ночи — тоскливое время суток.
Сообщил коллеге, что улетаю на недельку проведать отца. Не помню, говорил ли о приближающейся смерти в семье, но коллега всполошился, остальным рассказал, и меня несколько дней жалели все, кому не лень. Даже начальник перед днём вылета отпустил пораньше. Без моей просьбы. Я улыбнулся, поблагодарил и отправился домой, совершенно не желая туда попадать. Купил сигарет по пути, пропустил несколько поездов наземного метро, потягивая дым и доводя свои лёгкие до кашля. Вкус шоколада на губах и ощущение рвоты в горле. Внутри камень из спазмов и слёзы на глазах. Не могу их выдавить, но и внутри держать уже невозможно.
Сжимал портфель в руках и опустошал пачку сигарет, пока не начало сильно тошнить. Зашёл в последний вагон, обычно практически пустой, и сел на дальнее сидение. Стук колёс, гул города за окном с наледью. Здесь даже продавцы всякой дребедени не появляются. Кто стельки продаёт за сто рублей, кто газеты, а кто чудо-губки пытается втюхать. В тот момент я был королём вагона, в котором пахло сыростью и чужой обувью. Изо рта у меня самого тянуло чем-то мерзким. И зуб болит. И всё вокруг настолько нервирует, что я сжался в пальто и просидел коконом до своей станции, выскочив пулей на улицу.
Вечер перед небольшим путешествием на родину. И пресловутое ощущение дежавю. Детские воспоминания, в большей степени какие-то негативные, всплывали в мозгу сами по себе. Старые обиды показывались наружу, и я заводил спор с самим собой, обсуждая совсем древние травмы, которые по тысяче раз уже разобрал с психологом. Пришлось предупредить его, что вскоре снова понадобится помощь, ведь приёмом это уже назвать не могу. В последний раз я почти разревелся, вырывая из прошлого оскорбления мамы по поводу моего лишнего веса в детстве, которые та и оскорблениями не считала. Стыдно теперь, но пока не могу исправить то, что происходит сейчас со мной под давлением воспоминаний. Где-то я сильно промахнулся, и теперь отправляюсь домой, чтоб искать причины.