Она шла скоро, как летела, и вела по окнам острыми глазами.
– О, Боже мой! – воскликнула при этом виде Синтянина и, растворив с размаху окно, закричала: – Что сделалось… несчастие?
– Гибель, а не простое несчастие! – проговорила на бегу дрожащими губами Форова.
– О, говори скорей и сразу! – крикнула, рванувшись навстречу к ней, Синтянина: – Скорей и сразу!
– Подозеров убит! – отвечала Катерина Астафьевна, бросая в сторону свою хворостину, зонтик и пальто, и сама падая в кресло.
Генеральша взвизгнула, взялась за сердце и, отыскав дрожащею рукой спинку стула, тихо на него села. Она была бледна как плат и смотрела в глаза Форовой. Катерина Астафьевна, тяжело дыша, сидела пред нею с лицом покрытым пылью и полузавешанным прядями седых волос.
– Что ж дальше? Говори: я знаю за что это и я все снесу! – шептала генеральша.
– Дай мне скорей воды, я умираю жаждой.
Синтянина ей подала воды и приняла назад из рук ее пустой стакан.
– Твой муж…
– Ну да, ну что ж мой муж?.. Скорей, скорей!
– Удар, и пуля в старой ране опустилась книзу.
Стакан упал из рук Синтяниной и покатился по полу.
– Оба! – проговорила она и, обхватив голову руками, заплакала.
– Как был убит Подозеров и… что это такое, – заговорила, кряхтя и с остановками, Форова, – я этого не знаю… Ни от кого нельзя… добиться толку.
– Дуэль! Я так и думала, – прошептала генеральша, – я это чувствовала, но… меня обманули.
– Нет… Форов… говорит убийство… Весь город… мечется… бежит туда… А твой Иван Демьяныч… встал нынче утром… был здоров и… вдруг пакет из Петербурга… ему советуют подать в отставку!
– Ну, ну же, Бога ради!
– За несмотрение… за слабость… за моего Форова с отцом Евангелом… будто они гордановских мужиков мутили. Иван Демьяныч как прочитал… так и покатился без языка.
– Скорей же едем! – и Александра Ивановна, накинув на себя серый суконный платок, схватила за руку Веру и бросилась к двери.
Форова едва плелась и не поспевала за нею.
– Ты на чем приехала сюда? – оборотилась к ней Синтянина.
– Все на твоей же лошади и… в твоей же карафашке.
– Так едем.
И Александра Ивановна, выбежав за ворота, вспрыгнула в тележку, втянула за собой Форову и Веру, и, повернув лошадь, погнала вскачь к городу.
Дорогой никто из них не говорил друг с другом ни о чем, но, переехав брод, Катерина Астафьевна вдруг вскрикнула благим матом и потянулась вбок с тележки.
Синтянина едва удержала ее за руку и тут увидала, что в нескольких шагах пред ними, на тряских извозчичьих дрожках ехал майор Форов в сопровождении обнимавшего его квартального.
– Мой Форов! Форов! – неистово закричала Катерина Астафьевна, между тем как Синтянина опять пустила лошадь вскачь, а Филетер Иванович вырвал у своего извозчика вожжи и осадил коня, задрав ему голову до самой дуги.
Глава восемнадцатая
Форов делается Макаром, на которого сыпятся шишки
Коренастый майор не только по виду был совершенно спокоен, но его и в самом деле ничто не беспокоило; он был в том же своем партикулярном сюртуке без одной пуговицы; в той же черной шелковой, доверху застегнутой жилетке; в военной фуражке с кокардой и с толстою крученою папироской.
– Торочка моя! Тора! Чего ты, глупая баба, плачешь? – заговорил он самым задушевным голосом, оборотясь на дрожках к жене.
– Куда?.. Куда тебя везут?
– Куда? А черт их знает, по начальству, – пошутил он, по обыкновению, выпуская букву ь в слове «начальство».
– Поди сюда скорей ко мне! Поди, мой Форов!
– Сейчас, – ответил майор, и с этим повернулся по-медвежьи на дрожках.
Полицейский его остановил и сказал, что этого нельзя.
– Чего нельзя? – огрызнулся майор. – Вы еще не знаете, что я хочу делать, а уж говорите нельзя. Учитесь прежде разуму, а после говорите!
И с этим он спрыгнул с извозчика и подбежал к жене.
– Чего ты, моя дурочка, перепугалась? Пустое дело: спрос и больше ничего… Я скоро вернусь… и башмаки тебе принесу.
Катерина Астафьевна ничего не могла проговорить и только манила его к себе ближе и ближе, и когда майор придвинулся к ней и стал на колесо тележки ногой, она обняла левою рукой его голову, а правою схватила его руку, прижала ее к своим запекшимся губам и вдруг погнулась и упала совсем на его сторону.
– Вот еще горе! Ей сделалось дурно! Фу, какая гадость! – сказал майор Синтяниной и, оборотясь к квартальному, проговорил гораздо громче: – Прошу вас дать воды моей жене, ей дурно!