– Голова писана со смыслом.
– Да, я читал, что Гверчино писал вдохновенно. Как вы находите?
– Сильная кисть и освещение сверху… да это как будто манера Гверчино… умно и тепло.
– Нет, выражение?
– И выражение мне нравится.
– А все не то, а все не то, что я знал в детстве…
И Синтянкн сбросил с ног одеяло и тихо вышел за перегородку, унося с собою картину.
– У него часто такие минуты? – спросил шепотом генеральшу Подозеров.
– С давних пор почти постоянно погружен в размышление о боге и о смерти, – отвечала та едва слышно.
Из-за перегородки послышался вздох и слова: «помилуй, помилуй!». Синтянина молча стояла посреди комнаты.
– Зачем вы не взяли сюда Веру? – прошептал Подозеров.
– Веру?
– Да; она бы очень много хорошего вносила собою в его душу.
– Вера…
И генеральша, заметив тихо входившего мужа, не договорила, но Иван Демьянович, слышавший имя Веры, тихо молвил:
– Моя Вера умерла.
– Вера умерла!
– Да, умерла. Разве Alexandrine вам не рассказала, как это случилось?
– Нет.
– Вера моя простудилась, искав ее (он указал на жену) и найдя этот стилет, которым Горданов убил Бодростина.
– Вы уверены, что это сделал Горданов?
– Уверен, и все уверены. Более-с: я это знаю, и вы мне можете верить: пред смертью люди не лгут. Горданов убил, да-с; а потом Горданова убили.
– Да, я читал, что он умер в остроге.
– Он отравлен, и отравил его Ропшин.
– Ропшин! Зачем это Ропшину было?
– Он пустил в воду концы. Вот в это время, как вы с Сашей ходили искать квартиры, ко мне заходил тот… Карташов, или этот… знаете, который был там?..
– Ворошилов, – сухо подсказала генеральша.
– Вот именно!.. Но дело в том, какие он мне сообщил чудеса: во-первых, он сам, все это открывший, чуть не остался виноват в том, зачем открыл, потому что в дело вмешалось соперничество двух наблюдательных персон, бывших на ножах. Оттого все так в комок да в кучу и свертелось. Да что об этом толковать. Я лучше сообщу вам приятную новость. Майор Форов освобожден и арест ему вменен в наказание.
– Да, слава богу, бедная Катя теперь оживет.
– Оживет? Гм!.. Вот будет странность.
– А что же с ней такое? – живо вмешался Подозеров.
– Что с ней тако-ое? – переспросил генерал. – Да разве Alexandrine вам ничего не сказала?
– Нет; да и Катерина Астафьевна сама мне тоже, как уехала, ничего не пишет.
– Чему же вы тут удивляетесь?
– Да все-таки хоть бы немного, а следовало бы написать.
– А если нечем-с написать-то?
– Как так?
– У бедной Кати был легкий удар, – молвила генеральша.
– Наперекоски хватило-с: правая рука и левая нога отнялись.
– Какое несчастие!
– Да-с; подбираемся-с, подбираемся… и заметьте-с, что довольно дружно один за другим. А ведь в существе нечему здесь много и удивляться: всему этому так надлежало и быть: жили, жили долго и наступила пора давать другим место жить. Это всегда так бывает, что смерти вдруг так и хлынут, будто мешок прорвется. Катерина же Астафьевна, знаете, женщина тучная, с сердцем нетерпячим… приехала к нам как раз во время похорон Веры, узнала, что муж в тюрьме, и повезла ногой и руку повесила.
– Но позвольте же: ей всего сорок пять, сорок шесть лет? – перебил Подозеров.
– Даже сорок четыре, – поправила Синтянина.
– Ну так что же-с такое? Хотите верно сказать, что, мол, надо лечить? Ее и лечили.
– Ну-с, и что же?
– И ничего: лекаря мази выписывают, в аптеках деньги берут, а она все левою рукою крестится и увалит бога: «прав Ты, Боже, меня наказуя; дай Ты грешной плоти моей настрадаться».
– Женщина благороднейшего характера и великой души, – произнес Подозеров.
– Катя – ангел, – заключила Синтянина, – и она…
– Выздоровеет? Разумеется выздоровеет, – говорил, стараясь придать голосу как можно более уверенности, Подозеров.
– Нет, она умрет, – отвечала, слегка побледнев, генеральша.
– Умрет? Почему?
Александра Ивановна пожала плечами и проговорила:
– Не знаю сама почему… но так как-то… она здесь все совершила земное…
По переходе Синтяниных в их новое помещение, на другой день вечером, все эти три лица опять собрались вместе и, ведя тихую беседу пред камином, вспоминали немногих милых им лиц, остающихся еще там, на теплых пажитях, и заговорили о Евангеле и о Форове. Собеседники припоминали то те, то другие из оригинальных выходок майора, слегка посмеивались над его безверием и напускным нигилизмом, и все соглашались, что не дай бог ему пережить Катерину Астафьевну, что он этого наверно не перенесет. Среди такого рода беседы вдруг неожиданно дрогнул дверной звонок и почтальон подал письмо, адресованное генералу в Москву, а оттуда пересланное в Петербург, в гостиницу, и там направленное наконец сюда, на новое его помещение.