Хельмут Райнерсман придает делу необходимый внешний лоск. Он настаивает, чтобы Вилли оставил дома новую шинель, которую отхватил в кладовой, и надел старую, штопаную, порванную осколками.
– Это еще почему? – обиженно спрашивает Вилли.
– На канцелярских крыс это действует сильнее, чем сотня доводов, – объясняет Хельмут.
Вилли против, поскольку гордится своей шинелью и намерен покрасоваться в ней в городских кафе.
– Когда я в школьном совете как следует дам кулаком по столу, еще как подействует, – упрямится он.
Но Хельмут и слушать не хочет.
– Только все запорешь, Вилли, – говорит он. – Эти люди нам нужны. И если ты рубанешь им по столу в латаной шинели, то добудешь для нас больше, чем если будешь в новой. Такая там публика, уж поверь мне.
Вилли сдается, и Хельмут принимается за Альвина Вестерхольта. Тот, по его мнению, слишком невзрачен, почему получает на грудь орден Людвига Брайера.
– В глазах тайного советника это придаст тебе больше убедительности, – добавляет Хельмут.
Альберт в порядке, у него и так вся грудь увешана.
Делегация готова. Хельмут осматривает плоды своего труда.
– Отлично! Ну, вперед! Покажите этим министерским свиньям, где фронтовые раки зимуют.
– На этот счет можешь не беспокоиться, – заявляет Вилли, который уже пришел в себя.
Дымят сигары и трубки. В одном котле кипят желания, мысли, стремления. Бог весть, что из них выйдет. Сотня молодых солдат, восемнадцать лейтенантов, тридцать фельдфебелей и унтер-офицеров горят желанием начать жить. Каждый из них знает, как в сложнейшей полосе наступления с минимальными потерями вывести роту из-под огня, никто не будет медлить ни секунды, если ночью в подземной галерее раздастся крик «Идут!», каждый – в полном смысле слова солдат, не больше и не меньше.
А мирная жизнь? Годимся ли мы для нее? Годимся ли мы вообще для чего-нибудь, кроме как для того, чтобы быть солдатами?
Третья часть
I
Я приехал к Адольфу Бетке и иду с вокзала. Дом я узнаю сразу, там он часто мне его описывал. Фруктовый сад. Еще не все яблоки собраны, многие валяются в траве под деревьями. На пятачке перед домом огромный каштан. Землю под ним плотно укрывают красно-коричневые листья. Каменный столик, скамейка. В опавшей листве заметны лопнувшие игольчатые скорлупки красновато-белого цвета и блестящие коричневые пятнышки выпавших орехов. Я поднимаю несколько каштанов и разглядываю лакированную, пронизанную прожилками, будто из красного дерева, оболочку и светлый плод под ней. Чего только не бывает, думаю я, осматриваясь; и в самом деле, такое тоже бывает: разноцветные деревья, лес в голубой дымке – лес, а не выкорчеванные гранатами пни, ветер в полях – без запаха пороха и газовой вони, эта вывороченная, жирная земля, которая так сильно пахнет, лошади, запряженные в плуг, а не в телеги с боеприпасами, и за ними, без винтовок, вернувшиеся домой землепашцы, землепашцы в солдатской форме.
Солнце над лесочком спряталось за облака, но из-под них выбивается серебристый сноп лучей; в небе парят разноцветные воздушные змеи, пущенные детьми; дышат легкие: прохладный воздух наполняет их и выходит обратно; ни орудий, ни мин, на грудь не давит ранец, брюхо не оттягивает тяжелый пояс с гранатами; на затылок не давит тянущее чувство: нужно быть осторожным и бдительным, двигаться полуползком, и все это в любую секунду может превратиться в необходимость упасть на землю, замереть, превратиться в ужас и смерть. Свободно, с поднятой головой, беспечно распрямив плечи, я иду, ощущая всю силу мгновения: я приехал навестить своего товарища Адольфа.
Входная дверь приоткрыта. Справа кухня. Я стучу. Ответа нет. Я громко здороваюсь. Тишина. Я иду дальше и открываю еще одну дверь. За столом сидит какой-то человек. Он поднимает глаза. Одичавший вид, старая форма, взгляд – Бетке.
– Адольф! – радостно восклицаю я. – Ты не слышал? Спал, наверно?
Не меняя положения, он протягивает мне руку.
– Решил навестить тебя, Адольф.
– Мило с твоей стороны, Эрнст, – мрачно отвечает он.
– Что случилось, Адольф? – изумленно спрашиваю я.
– Ах, Эрнст…
Я подсаживаюсь к нему.
– Господи, Адольф, что с тобой?
Он отмахивается.
– Да все нормально, Эрнст, брось. Просто здорово, понимаешь, здорово, что кто-то из вас пришел. – Он встает. – А то одному с ума можно сойти…
Я осматриваюсь. Жены не видно. Адольф довольно долго молчит, затем повторяет:
– Хорошо, что ты пришел.
Он ставит на стол шнапс и кладет сигареты. Мы выпиваем. Рюмки из толстого стекла с розовой вставкой на донышке. За окном сад и дорожка к деревьям. Ветер. Стучит садовая калитка. Бьют напольные часы, травленные темной морилкой.
– Будь здоров, Адольф.
– Будь здоров, Эрнст.
По комнате бесшумно проходит кошка. Она запрыгивает на швейную машинку и мурлычет. Через какое-то время Адольф говорит:
– Они все приходят, говорят, родители, тесть, и при этом ни они меня не понимают, ни я их. Как будто совсем другие люди. – Он опускает голову на руки. – Вот ты меня понимаешь, Эрнст, и я тебя, а тут как будто стена между нами выросла.
И я узнаю все.