Выход находит Альберт: шагах в пятидесяти виднеется одинокий домик с вырезанным сердечком в двери – сортир. Мы, не теряя времени, запихиваем туда жандармов. Дверь дубовая, засов широкий, крепкий, выбираться им не меньше часа. Козоле – сама галантность – даже ставит под дверь велосипеды.
Остальные добытчики смотрят на все это, окаменев от страха.
– Разбирайте пожитки, – усмехается Фердинанд.
Вдалеке уже свистит поезд. Они зашуганно смотрят на нас, но дважды просить себя не заставляют. Правда, одна старушка очень недовольна.
– О господи! Жандармов избили! – причитает она, вероятно считая это тягчайшим из преступлений. – Вот беда! Вот беда!
Остальные тоже несколько растеряны. Страх перед мундиром и полицией сидит глубоко.
Вилли ухмыляется.
– Не хнычь, бабуль, да хоть бы тут все правительство собралось, ничего бы они у нас не отобрали! Чтобы старые вояки отдали харч – еще чего!
Хорошо еще, многие деревенские вокзалы расположены вдалеке от домов. Никто ничего не видел. Станционный смотритель только сейчас, зевая и почесывая макушку, вышел из своей сторожки. Мы идем к шлагбауму. У Вилли под мышкой свиная голова.
– Да неужто я тебя отдам! – нежно поглаживая ее, шепчет он.
Поезд трогается. Мы машем в окно. Смотритель, думая, что это ему, отдает честь. А мы-то машем сортиру. Вилли, почти до пояса высунувшись в окно, следит за красной фуражкой смотрителя и победно возвещает:
– Он опять к себе.
– Тогда жандармам еще долго возиться.
Напряжение на лицах добытчиков ослабевает. К ним возвращается дар речи. Женщина со шпиком смеется со слезами на глазах, так она благодарна. Только девушка, которая давилась маслом, горько плачет. Слишком поторопилась. Кроме того, ей уже плохо. Тут Козоле, проявив себя во всем блеске, отдает ей половину колбасы. Девушка прячет добычу в чулок. Из осторожности мы сходим за одну станцию до города и добираемся полями. Последний отрезок мы думали пройти пешком, но встречаем грузовик с бидонами. Водитель в шинели. Он нас подсаживает, и мы со свистом едем по вечерней дороге. Блестят звезды. Мы сидим рядком, а в нос шибает приятный свиной дух.
II
Мокрый серебристый туман заливает Большую улицу. Фонари окутаны огромными желтыми клубами. Люди ступают по вате. По сторонам таинственные огни витрин. Вольф подплывает к ним и опять утопает во мраке. Возле фонарей блестят черные мокрые деревья.
Мы идем с Валентином Лаэром. Он не ноет, но никак не может забыть свой акробатический номер, с которым выступал в Париже и Будапеште.
– Все кончено, Эрнст, – говорит он. – Кости трещат, да и ревматизм. Я репетировал, репетировал до упаду. Бесполезно начинать все заново.
– Что же ты собираешься делать, Валентин? – спрашиваю я. – Вообще-то государство обязано выдать тебе пенсию, как отставным офицерам.
– Ах, государство, государство, – презрительно отвечает Валентин, – оно дает только тем, кто умеет драть глотку. Я сейчас с одной танцовщицей кое-что разучиваю, показательный номер, понимаешь. На публике смотрится, но вообще-то ерунда, приличному артисту стыдно этим заниматься. Но что поделаешь, жить нужно.
Валентин направляется на репетицию, и я решаю пойти вместе с ним. На углу Хакенштрассе на нас сквозь туман движется черный арбуз, под ним ярко-желтый резиновый плащ и папка для бумаг.
– Артур! – кричу я.
Леддерхозе останавливается.
– Громы небесные! – говорит Валентин. – Ну, ты и вырядился.
Со знанием дела он ощупывает Артуров галстук – роскошный, вискозный, с лиловым рисунком.
– Ничего, дела налаживаются, – польщенно улыбается Леддерхозе. Он торопится.
– А кнейч-то какой, – не перестает удивляться Валентин, рассматривая арбуз.
Леддерхозе неймется уйти. Он хлопает по папке.
– Дела, дела…
– Что твоя табачная лавка? – спрашиваю я.