Никто в зале не сомневается, что только что увидел неизвестного пока мастера архифокстрота. Вилли угадал и использовал свой шанс, одержав столь убедительную победу, что дистанция между первым и вторым призом в несколько парсеков. С торжествующим видом он протягивает нам пузырь шнапса. Правда, бедняга так вспотел, что фрак несколько полинял, зато рубашка и жилет почернели, ласточкин хвост на их фоне чуть не светлее.
Турнир окончен, но танцы продолжаются. Мы сидим за столом и уничтожаем приз Вилли. Только Альберта не хватает – его не оторвать от блондинки.
Вилли пихает меня:
– Эй, вон там Адель.
– Где? – вскидываюсь я.
Вилли тычет большим пальцем в сторону танцплощадки. И в самом деле, Адель танцует вальс с длинным чернявым парнем.
– Давно пришла? – осведомляюсь я, поскольку мне бы хотелось, чтобы она видела наше торжество.
– Пять минут, – отвечает Вилли.
– С этой каланчой?
– С этой каланчой.
Во время танца Адель чуть отклоняет голову назад. Рука на плече у чернявого. Когда я вижу ее лицо сбоку, у меня перехватывает горло: в рассеянном свете ресторана Вальдмана оно так похоже на то, что я помню из довоенной поры. Но в анфас это лицо полнее, а когда Адель смеется, совсем чужое.
Я делаю большой глоток из бутылки Вилли. Рядом как раз танцует маленькая швея. Пару дней назад, в тумане Большой улицы, я этого не заметил, но Адель стала настоящей женщиной – полная грудь, крепкие ноги. Не могу вспомнить, как было раньше; наверно, просто не обращал внимания.
– Прямо заколосилась, – говорит Вилли.
– Заткнись ты, – рычу я в ответ.
Вальс закончился. Адель прислоняется к двери. Я иду к ней. Она здоровается, не переставая смеяться и болтать со своим чернявым. Я останавливаюсь и смотрю на нее. Сердце бьется, словно перед принятием какого-то очень важного решения.
– Что ты на меня так смотришь? – спрашивает она.
– Да нет, ничего, – говорю я. – Потанцуем?
– Этот нет, следующий, – отвечает она и идет со своим кавалером на площадку.
Я ее жду, и мы танцуем бостон. Я очень стараюсь, и она одобрительно улыбается.
– Танцевать ты, наверно, выучился на фронте.
– Не совсем, – говорю я, – но мы тут получили приз.
Она быстро поднимает глаза.
– Жалко. Могли бы вместе станцевать. А что дали?
– Шесть чаячьих яиц и медаль, – отвечаю я, и жар бросается мне в голову. Скрипки звучат так тихо, что слышно шарканье множества ног. – Ну, вот мы и танцуем вместе. А помнишь, как гонялись друг за другом после спортзала?
Она кивает:
– Да, совсем еще были дети. Смотри, видишь там девушку в красном платье? Эта заниженная талия сейчас самый писк. Шикарно, правда?
Скрипки передают мелодию виолончели и с приглушенным плачем содрогаются золотисто-карими полутонами.
– Когда я в первый раз с тобой заговорил, – начинаю я, – мы оба убежали. В июне, на городском валу. Я помню, как будто все было вчера.
Адель кому-то кивает и только потом снова поворачивается в мою сторону.
– Да, так смешно. А ты умеешь танцевать танго? Вон тот парень, черноволосый, поразительно танцует танго.
Я ничего не отвечаю. Музыка смолкает.
– Пойдем к нам? – спрашиваю я.
Она осматривает нашу компанию.
– А кто этот худой юноша в лаковых туфлях?
– Карл Брёгер.
Адель подсаживается к нашему столу. Вилли предлагает ей рюмку и острит. Она смеется и смотрит на Карла. Время от времени ее взгляд падает на пристяжную лошадь Карла – это и есть девушка в модном платье.
Я с изумлением наблюдаю за ней, так она переменилась. Или память подводит меня и тут? Может, эта память пухла, пухла, пока полностью не заслонила собой действительность? За столом сидит чужая, несколько шумная девушка, которая слишком много говорит. Или за наружностью скрывается другой человек, которого я знаю лучше? Неужели все может так покоситься, только потому что ты стал старше? Может, это годы, думаю я, ведь прошло больше трех лет, тогда ей было шестнадцать и она была ребенком, а сейчас ей девятнадцать и она уже взрослая… И вдруг меня затопляет непонятная муть времени. Оно течет, течет, меняется, а когда ты возвращаешься, все куда-то делось. Ах, как трудно прощаться! Но возвращаться иногда еще труднее.