Когда мы снова остаемся одни, я понимаю, что она молча смотрит на меня, словно чего-то ждет. Опал изучает меня, а не я ее, на этот раз.
— Как думаешь, в космосе тоже бывает рак? — спрашивает она меня.
За последний год Опал почему-то стала больше интересоваться космосом. Не знаю, потому ли, что я как-то рассказал ей про «Инопланетный Светильник», хотя не должен был — как раз когда ее только положили в больницу, и я отчаянно пытался ее развлечь, отвлечь — или из-за чего-то еще. Теперь она никогда не упоминает про светильник, но чем ближе мы к концу, тем чаще всплывает космос. Я ничего о нем не знаю, но это, кажется, не важно. Она спрашивает меня про другие планеты, про то, насколько там холодно, или, может, там на самом деле было бы очень светло, а не темно, из-за всех звезд.
— Нет, — решаю я. — Наверное, там все гораздо хуже. Чернодырочная аневризма. Астероидная пневмония.
Мы хихикаем, проклятые одинаковым черным юмором, а затем Опал морщится, ее лицо внезапно искажается от боли. Я тянусь к кнопке морфия, чтобы ей не пришлось двигаться.
— А вы с мамой похороните меня или кремируете? — спрашивает она затем, пока мы ждем, когда подействует лекарство.
— Что? Солнышко, — говорю я. — С чего это?
— Тот мальчик из палаты сказал, что если хоронят в гробу, то в тело надо закачивать кучу химии, чтобы оно не разлагалось, а если кремируют, то не надо.
Она смотрит на меня из своего гнезда из трубок. Ей одиннадцать, но выглядит она на половину этого возраста. Так юна и так мала теперь.
— Я не хочу, чтобы меня хоронили. — Она поднимает руку, покрытую синяками от капельницы. — Я не хочу больше этого.
Я открываю рот, затем закрываю. Отворачиваюсь.
Я не знаю, что должен сказать: что мы не будем ее хоронить — или что она не умрет.
— Как думаешь, в космосе бывают похороны? — продолжает она наконец, давая мне выход. — Космические похороны?
Я откашливаюсь. — О, думаю, там просто вышвыривают тебя через шлюз, — отвечаю я.
Опал ухмыляется. — Я бы точно вышвырнула тебя через шлюз на твоих космических похоронах, — говорит она.
— Не сомневаюсь, — усмехаюсь я.
Наконец ее глаза начинают слипаться, дыхание меняется.
— Извини, — бормочет она, погружаясь в сон. — Морфий...
— Ничего. Спи, — шепчу я. Я беру ее за руку. — Я здесь.
Тереза пришла ко мне с этим предложением о работе вскоре после смерти Алана, понимаю я, перебирая все в голове в сотый, в миллионный раз, пытаясь обнять умом то, чего я никогда не смогу принять.
Она все это время знала, что произойдет с Опал? Если так, почему не сказала мне раньше?
Я копаюсь в воспоминаниях в поисках хоть крупицы доказательств. Она была на стольких днях рождения Опал, на стольких школьных спектаклях и балетных выступлениях. Она была даже на моей свадьбе с Майей. Как, впрочем, и Алан.
— Это так прекрасно, — сказала мне тогда Тереза с первого ряда, пока я нервно ждал появления Майи в конце прохода, уже утирая слезы.
— Прямо как на нашей свадьбе, — добавил Алан, обнимая ее, пока Майкл, тогда еще дошкольник, делал вид, что ему противно. — Мы были так счастливы.
Тереза фыркнула, прижимаясь к нему. — Да, боже, и что же случилось?
После того как мы с Майей пережили торжественный первый танец, щеки горели от стольких глаз, диджей включил «Billie Jean», и все бросились на танцпол. Мы веселились той ночью вместе: я, Майя, Тереза, Алан и маленький Майкл. Позже будет другая ночь — ночь, когда другой водитель появится из ниоткуда, ночь, когда дождь заставит шины заскользить. Ночь, когда Алан слишком сильно ударится об отбойник, и машина перевернется слишком много раз, чтобы кто-то мог выжить, — но этой ночью он был еще жив.
— Может, отвести Майкла в номер? — спросил Алан Терезу, когда диджей заиграл Electric Slide. — Уже поздно.
— Пусть останется, — сказала она и поцеловала его в щеку. — Ему весело.
В самом начале, когда меня только взяли в Oracle, я об этом не думал — но потом, все чаще, я задавался вопросом: знала ли она, что произойдет с Аланом? Когда я пытаюсь вспомнить, я не видел ни единого признака. Ни искорки горя, ни отчаяния, которое тогда не имело бы смысла. Все, что помню, — это любовь.
— Мы за это заплатим завтра утром, когда он проснется в образе Чудовища Майка, — пошутила тогда Тереза с Майей, затем пожала плечами. — Живем-то один раз, верно?