Я не могу злиться на Терезу ни за одну из этих вещей, понимаю я. Ни за то, что она узнала, что ждет меня, — ни за то, что не сказала мне до сих пор. Она позволила мне быть счастливым с Опал так долго, как только возможно.
— Мам, тетя Майя и дядя Расс будут замужем и женаты навеки-навсегда? — спросил Майкл после того, как все наелись торта, и он мог выпросить второй кусок. Он учился считать и был одержим цифрами в том возрасте.
— Да, Майки, — рассмеялась Тереза. — Они будут замужем и женаты навеки-навсегда.
Мальчик нахмурился, задумавшись, пока Алан взгромождал его на плечи.
С новой высоты он спросил: — А как долго длится навеки-навсегда?
Через неделю после постановки диагноза у Опал первое назначение химиотерапии. Лечебный центр ярко раскрашен, на стенах — динозавры в человеческой одежде. Опал смело марширует в регистратуру, но, оказавшись в кресле в своей палате и увидев, как достают все трубки и оборудование, расплачется, что ввергает Майю в панику.
— Пока что у нее все отлично, — говорит нам медсестра, пока врач пытается успокоить Опал, объясняя назначение каждой вещи, прежде чем к ней прикоснуться. — Каждая семилетка боится иголок.
Майя кивает, решив больше не плакать перед Опал, потому что боится, что это еще больше напугает нашу дочь. Вместо этого ее ногти вонзились мне в предплечье так глубоко, что в полулунных вмятинах проступили красные крапинки. Она где-то читала, что оптимизм родителей может помочь шансам ребенка. Это абсурдно, и она это знает, — но абсолютно ничем другим в этой ситуации она управлять не может.
— Улыбнись, — тихо говорит она мне. — Выгляди счастливым. Ради Опал.
Я ловлю рыдание, прежде чем оно вырвется из горла.
Я улыбаюсь.
Я не хочу, чтобы она знала то, что знаю я. Пока нет.
— Вообще-то не так уж плохо, — говорит Опал из кресла, ее голос лишь слегка напряжен. Рядом с ней инфузионный насос уже запустился, и цифры на маленьком экране медленно меняются.
— Это потому что ты смелее большинства детей, — говорит ей медсестра, а затем нам: — У вас есть все необходимое дома? Одеяла, теплая одежда, пресная еда и перекусы?
— Солевые крекеры даже в сумочке, — отвечает Майя, доставая их.
Медсестра успокаивающе похлопывает ее по колену и возвращается помогать Опал выбрать фильм для просмотра.
— Помнишь, как она закатила истерику из-за этих крекеров? — спрашивает меня Майя, глядя на них.
— Помню, — говорю я, и мы оба усмехаемся. — Это была самая ужасная ее истерика.
Тогда Опал было два года, на пике ужасного возраста «я сам». В один момент она улыбалась и смеялась, а в следующий — уже лежала на спине, суча ногами, и вопила на такой высоте, что, казалось, стекла треснут. Мы с Майей не могли поверить, что в таком крошечном тельце может содержаться столько ярости.
— Ты такой злой! Плохой папа! — орала Опал на меня снова и снова, топая по кухне, затем бросаясь на пол кататься. — Пло-о-хой! Папа!
— Перекусишь после обеда, — твердо отвечал я, пока она продолжала бушевать на кафельном полу. — Сначала надо поесть нормальную еду.
— Я никогда-никогда не хочу тебя видеть! — выла Опал. — Никогда! Никогда!
— Мне было умилительно, как ты расстраивался, — говорит мне Майя, сидя там, в процедурной, и сейчас фыркая от смеха, вспоминая.
— Ты не плохой папа, — успокаивала она меня, пока я молча ревел у плиты. — Ты хороший папа. Отличный.
Я тогда отвернулся от нее, смущенный, и Майе пришлось кусать губы, чтобы не улыбнуться.
— Посмотри на меня.
Она прислонилась к плите, взяла мое лицо в ладони.
— Это когда-нибудь закончится, — сказала она. — Обещаю.
Передо мной в процедурной Майя снова начинает плакать, и я прижимаю ее к груди, чтобы Опал не видела.
Внезапно я теперь понимаю. Почему Тереза помогла мне получить эту работу. Почему Вик, почему Ближнее Прошлое, почему заказ со светильником, связанный с постоянными разъездами. Почему она отговаривала меня от перевода.
Все это. Все до единого.
Вик в отеле-баре в Нью-Йорке, когда я прибываю два года назад.
— Ты пришел, — говорит он, не глядя вверх.
Он сказал, что сам возьмет на себя нашу пятилетнюю проверку по «Светильнику-Настроению» из Будущего, чтобы я мог быть с Опал после первого сеанса химиотерапии, но когда я смотрю на стойку, перед ним стоят два бокала, а не один.
Он знал, что я буду здесь.
Я сажусь на табурет рядом с ним и беру один из бокалов. Снова ставлю, не пригубив.
— Теперь я понимаю, — говорю я.
Медленно, в тусклом свете, Вик поворачивается, чтобы изучить меня.