— Родные, я дома! — кричу я, но дом молчит.
Когда я поднимаюсь наверх, Опал лежит на кровати, листая телефон. Ей всего девять, но она рано освоила скучающую сутулость и угрюмый взгляд подростка — и часто их оттачивает.
Я стучу в дверной косяк.
— Где мама?
— В банке, — бормочет она, не поднимая глаз.
Я смотрю на нее. — Как сегодня?
Опал драматично вздыхает. — Сама знаешь. Ужасно. Отвратительно. Буквально хуже не бывало.
— Хорошо, — отвечаю я. — Значит, как обычно.
Несмотря на раздражение, уголок ее губ дергается в усмешку. — Как обычно.
На ее телефоне я успеваю увидеть Эйфелеву башню, прежде чем экран гаснет.
— Значит, мы правда не поедем? — спрашивает она.
Как только Опал подросла, мы стали каждое лето ездить всей семьей в отпуск в новое место, чтобы она могла начать видеть мир. Иногда на пляж, иногда в горы. В один год мы позволили себе шикануть и поехали в Китай, что больше всего понравилось Майе, а в другой — в Марокко, что больше всего понравилось Опал.
Этим летом мы должны были провести три недели во Франции — но теперь не поедем. Слишком много назначений, и ни одно нельзя пропустить.
Опал бросает телефон на прикроватную тумбочку, рядом с одним из «Светильников-Настроений» Картера Джексона. Он был капризно-фиолетовым, но слегка сдвигается в красно-оранжевый, когда столик слегка подрагивает. Я наблюдаю, как он переливается, омывая остальные вещи на тумбочке безвкусным неоновым светом. Баночки с рецептурными лекарствами. Термометр. Колпачки от шприцов и сопутствующие флакончики.
Кровать мягко прогибается, когда я сажусь рядом с ней.
— А прямо сейчас действительно хуже не бывало? — спрашиваю я.
Она вздыхает. — Нет. Мама дала мне таблетку в обед, так что.
Медленно она прислоняется ко мне, и я обнимаю ее.
— Знаю, что это дерьмо, — говорю я. — Но мы можем поехать во Францию в следующем году. Как насчет этого?
Опал поворачивается ко мне, ее глаза сужены, совсем как у Майи. Она оценивает меня, я знаю. Пытается решить, верю ли я на самом деле в то, что только что сказал.
— Все вместе? — спрашивает она. — Крест-сердечко?
— Крест-сердечко, — клянусь я. — Все вместе.
К тому времени, как я выбираюсь из Транспорта и мчусь в центр, в детскую больницу Лурье, к Майе и Опал, врач уже закончил анализы и все объяснил Майе.
У Опал бронхогенная аденокарцинома детского возраста.
Пятилетняя выживаемость: 25 процентов.
Я добираюсь до дома, помогаю Майе завести Опал в дом и отвлечь перед телевизором, и слушаю ее, пока она снова проводит меня по всем брошюрам, которые нам уже вручили в больнице, о том, как разбираться со страховой компанией, прежде чем я больше не могу этого выносить.
Я говорю ей, что меня сейчас вырвет, бегу в ванную, запираюсь. Руки трясутся так, что трудно набрать номер. Но я не могу иначе. Я должен знать.
Тереза уже плачет, когда берет трубку.
— Мне так жаль, Расс, — говорит она — и последняя крупица надежды, за которую я отчаянно цеплялся, умирает. — Мне так жаль.
Связка ключей у меня в кармане, но на этот раз она не нужна. Ни одна из этих дверей не моя.
Детское онкологическое отделение в Бостоне холодное и слишком ярко освещенное. В воздухе витает запах слишком большого количества химикатов. Я придвигаю кресло, в котором мы с Майей по очереди спим ночами, и наклоняюсь, чтобы поцеловать Опал в щеку. Из нее выходит так много трубок, что я начал воспринимать их как часть ее тела. Без них она кажется слишком маленькой, слишком хрупкой. Каждый раз, когда медсестрам приходится отключать ее от мониторов, чтобы помочь искупаться или сменить халат, я чувствую, как перехватывает дыхание, пока темные экраны снова не загораются цифрами и линиями. Как будто это они поддерживают ее жизнь, а не просто подтверждают ее.
Мы почти у цели теперь. Почти у того дня, который я хотел бы, чтобы никогда не наступил.
На фоне что-то пищит, и Опал шевелится в кровати. Ее глаза медленно открываются.
— Ты здесь. — Она улыбается, узнавая меня. — Я думала, сегодня ночь мамы.
— Вернулся из командировки раньше, — говорю я. — Отправил ее домой принять душ и поесть.
Входит медсестра, чтобы проверить пару мониторов. Она улыбается Опал и спрашивает, понравилась ли ей какая-то игра. Опал говорит, что да, и отдала ее мальчику по соседству. Тому, что умирает от опухоли мозга, я знаю. С другой стороны — девочка, умирающая от лейкемии.