— Ничего не забыли? Жучков, ты все взял?
— Все, все, — крикнул Жучков.
«Куда это они все поехали? — силился понять Петро, ощупывая гудящую голову. И вдруг вспомнил: — Так это на озеро они поехали?! А меня так никто не разбудил».
Киселев вскочил и выглянул в окно. Одна машина уже выезжала от общежития на дорогу.
— Эй, вы! Подождите! — крикнул Киселев ребятам, сидящим во второй машине, и начал торопливо одеваться, беспокойно думая, что, еще чего доброго, уедут, черти, а руки никак не хотели влазить в рукава тельняшки. Скрипа раскрывшейся двери он не расслышал и потому вздрогнул, когда знакомый голос сказал:
— А ты куда собираешься?
Николай стоял у двери и внимательно смотрел на него.
— Как куда? Ехать.
— Ты никуда не поедешь, Киселев. Можешь не собираться. — Груздев подошел к раскрытому окну и крикнул ребятам: — Поезжайте, поезжайте! — и снова повернулся к Киселеву. — Во-первых, воспитатель не разрешил тебе, во-вторых, и я сам не позволил бы.
— А ну вас… вместе с воспитателем! — махнул рукой Петро, подбегая к двери, но Николай опустил ему руку на плечо и без особого усилия оттеснил к стенке.
Вывернувшись, Киселев неожиданным рывком подскочил к окну, но тут же остановился: взгляд его упал на бегущую далеко по шоссе машину с ребятами. Он устало, в бессильной злобе, облокотился на подоконник.
— Слушай, Киселев, ты знаешь, что тебя судить будут товарищеским судом? — заговорил за его спиной Николай.
Киселев медленно повернул к Груздеву лицо. Потом выпрямился и зло усмехнулся:
— Чем стращать, лучше судили бы.
Николай с сожалением покачал головой:
— Дурак ты. Храбришься, а как дойдет до точки — плакать будешь, — и добавил: — Я не шучу. Это сегодня сам Рождественков сказал, когда увидел тебя пьяным. А ты знаешь, что он повторять не любит в таких случаях. При мне наказал воспитателю оформить на тебя дело.
Мгновенье Петро не мигая смотрел на Груздева широко раскрытыми глазами, потом запальчиво крикнул:
— Ну и… черт с вами и с вашим судом!
Он легко бросил руки на подоконник и через минуту уже шел возле общежития, заложив руки в карманы.
«Кажется, и в самом деле они хотят судить меня, — тревожно думал он. — Материалов им хватит, а не хватит, так наплетут. Ну ладно же, я вам устрою… И этот, воспитатель, тоже их поля ягода. Тихой сапой берет, с нами ласковый, разговорчивый, добрый, а сам…»
Киселев полчаса бродил возле пустого общежития.
В Михеевку идти не хотелось, там уже авансом пропито на целых полгода. Под пьяную руку сторгуешься почти задаром работать, а потом и гнешь спину. А что если пойти к Илье Антоновичу? У него водка всегда припасена. Уже раза три напивался там Петро до одури, а Илья Антонович даже и словом худым никому не обмолвился, всегда встречает душевно, ласково; и не лебезит, а видно, что рад гостю. Только вот перед дочкой его, Леночкой, стыдно за крепкие словечки, на которые он, Петро, горазд в пьяном виде. Но что же делать? Может, в город съездить? Но без денег это неинтересно. Остается одно — Илья Антонович.
Илья Антонович словно ждал Петра. Комендант был до синевы выбрит и одет в свежую рубашку. На столе стояла чуть-чуть распочатая бутылка водки и дымилась сковородка с жареным мясом.
— Ну, брат, ты вовремя подоспел, — вскочил Илья Антонович навстречу гостю. — Ольга ушла в город, Ленка с молодежью на озеро поехала, ну, я и решил по-холостяцки посидеть за чарочкой. Скидывай-ка пиджачишко-то, да пристраивайся.
Петро для виду отказывался, но вскоре, скинув пиджак и положив на брюки поданное Ильей Антоновичем полотенце, сел за стол разделить с хозяином «холостяцкую трапезу».
— Кушай, кушай вот мясо, — пододвинул ему Илья Антонович сковороду, когда Петро опрокинул первую стопку. — Я с утра индюшонка сегодня застукал, ради субботы-то.
Когда Петро выпил второй стаканчик, Илья Антонович будто ненароком спросил:
— Что же, аль не захотел ехать на озеро-то с молодежью?
Чуял он, что тут недоброе кроется.
— Не хотел… Хм… — Петро с шумом, так, что раздулись ноздри, вдохнул в себя воздух. — Не взяли. Воспитатель запретил. Прогулял я в Михеевке, на работу не вышел.
— Так, так, — масляно улыбнулся Илья Антонович. Он сразу смекнул, что неплохо будет, если Киселев и Лобунько крупно поссорятся. — Да я, слышь-ко, еще не то разузнал. Судить тебя хотят, вот что. Я днем по делу бегал на стройку да выслушал, что начальство промеж себя толкует.
Судить его, судить надо, говорят. И, заметь, все больше старается этот ваш Лобунько. Что же вы, говорит, терпели до такого времени пьяницу, хулигана, не выполняющего свои нормы? Да вас за это, говорит, по партийным органам потаскать надо. А Степан-то Ильич больше помалкивал, а под конец даже вздохнул: «Что ж, судить, говорит, будем, раз так вопрос поставлен». Уж очень большую силу имеет этот воспитатель-то.