— Бежим к общежитию! — крикнул Виктор.
Когда бежали, Виктор заметил в окне комендантской комнаты свет.
— Идем к Илье Антоновичу, обогреемся, — сказал он Лене. — Все равно спешить теперь некуда, в такой ливень любые следы в две минуты замоет.
Дверь в комнату коменданта оказалась незамкнутой. Илью Антоновича они застали врасплох: сидя на корточках возле таза, он мыл сапог. Другой сапог, облепленный грязью, измазанный в белой глине, стоял у порога.
Илья Антонович быстро вскочил, уронив сапог в таз, но, узнав Виктора и Леню, облегченно рассмеялся.
— Фу ты… А я думал… кто другой…
— Дождь захватил, вот в гости и зашли, — сказал Виктор, а, поглядев на грязный комендантский сапог, с улыбкой добавил: — Вы где-то тоже бродили по грязи, видно?
— Да так… с огорода картошку кто-то у меня роет, вот и попроведал, — равнодушно пояснил Илья Антонович, снова принимаясь за сапог. И тут же спохватился: — Что ж это я, проходите, проходите… Может, Ленке сказать, чтобы чайку согрела, аль чего покрепче? Мы это мигом, у нас задержки не будет…
— Нет, нет, мы на минутку, Илья Антонович, — запротестовал Виктор, — мимоходом, как говорится.
— Уж не зазноба ли где поблизости завелась? — лукаво прищурился Илья Антонович. — Так в таком-то виде.
Но Виктор перебил его:
— В милицию мы идем, кража на стройке. Шифер увезли.
— В милицию?! — застыл Илья Антонович и сразу напряженно-жестким стал его взгляд, — И… поймали их? Кто же это?
— Нет еще, дождь следы замыл. Ну, да там разберутся, не такие дела раскрывали.
А Леня почему-то не отводил хмурый взгляд с вымазанного в белой глине комендантского сапога.
— Так, так… — проговорил Илья Антонович, а перехватив Ленин взгляд, снова ожил: — Ну, обогревайтесь, а я… Жалко Ленку будить, сам решил помыть сапожишки-то, утром присохнет грязь, — и, оставив первый сапог недомытым, сунул в таз второй, торопливо оскабливая беловато-желтые пятна глины.
— Пойдемте, Виктор Тарасович, — тронул за рукав Леня. — Нам надо спешить.
— Куда же вы? — привстал Илья Антонович. — Я сейчас кончу, и мы чайком побалуемся. А то ведь дождь-то осенний, холоднющий, всякая хворь может пристать.
— Нет, нам и действительно пора. Может, успеют на дороге где-нибудь этих ворюг перехватить, — сказал Виктор, а открыв дверь, обернулся: — Спокойной ночи!
И вдруг его поразил взгляд Ильи Антоновича — злобный, колючий, ненавидящий. Он быстро захлопнул дверь и зашагал к Лене, ожидающему его у входа. Тот пристально посмотрел на Виктора.
— Вы ничего не заметили?
— Нет. А что?
— Комендантский огород вот он, рядом, там белой глины нет. А на сапогах Ильи Антоновича… Эх, не нравится мне этот старик, давно не нравится. Не он ли был сегодня на стройке?
Виктору вспомнился взгляд Ильи Антоновича — злобный, цепкий.
Потух свет в комнате коменданта. Но Илья Антонович и не думал спать. Вот он, осторожно ступая, появился в коридоре, прошел к выходу и, сойдя с крыльца, стал в тени, прислушиваясь, зорко поглядывая на дорожку, ведущую от трамвайной остановки, где отделение милиции. Туда ушли они, и кто знает, о чем идет сейчас там разговор.
«М-да, пронадеялся на этого слюнтяя Киселева, думал, что стоит лишь подтолкнуть его и — дело будет сделано, а теперь вот»…
Илья Антонович хмуро покусывает губы. Не случайно о грязных сапогах, знать-то, заговорил этот воспитатель, да и Ленька Жучков глаз с них не спускал. Догадываются? Или выследили, когда шел обратно? Все может быть. Остается одно: ждать, хоть до рассвета. Придут — значит, бежать отсюда, а не придут…
Да, этот Лобунько не должен долго работать здесь, да и вообще… Эх, дрянцо оказался Петька, только водку жрать. Ну, ничего, припру я тебя к стенке, будешь делать то, что заставлю, будешь, милый. Пусть только утрясется эта история с шифером. А с сыном Тараса я… сам встречусь. Сам, иначе плохо дело будет. Хорошо бы сегодня, под дождичек — но…»
Илья Антонович прощупывает глазами, насколько может, каждое темное пятно по дорожке: не идет ли кто?
Барабанит по крыше дождь, шумно катится по сточным трубам вода. Темны окна уснувшего общежития.
А Илья Антонович ждет…
18
Пробужденье наступило внезапно. Михаил Чередник открыл глаза, неподвижно прислушался, соображая, где он. В темноте не было видно стен и потолка, но по дыханию множества человек Михаил понял: он в общежитии. А память была уже в мучительном напряжении: что они вчера с Киселевым делали, где были, с кем встречались. И основное, тревожащее сильнее всего — не нашумели ли они где, все ли было хорошо?